Камбрийская сноровка - Коваленко (Кузнецов) Владимир Эдуардович - Страница 6

   Да хоть полцарства! Когда–то уже обещал править совместно: с мамой, братьями, Августиной… Из рук матери, ему — бабки, корону получил. А что за ним иные люди стояли… Какая разница? И все–таки она согласилась. Предпочла удавку чуть позже удавке сейчас. И еще задумала каверзу. От тихой, застенчивой Анастасии император Констант не ждет злой шутки. А она пошутит разок… Как сестра. Та, которую довелось полюбить только в башне. Той, которая просто — не успела. Пусть ей будет легче!

   Что осталось в памяти от морского перехода? Смрад с гребных палуб. Теснота, доносящая обрывки разговоров.

   — Рыжая–ушастая. Григорий — Африка, Августина — Британия…

   Британия? Провинция, которую давно бросили на произвол судьбы, еще стоит? Был древний век, в котором бритты, по ошибке записанные галлами, брали Рим. Был век — в составе мятежных легионов шли сажать своего императора. Словно запыленная фигура вдруг отыскалась, встала на доску. Шах! И Анастасия не станет пешкой, закрывающей короля!

   Порт. Закрытые носилки. Многолюдный шум — страшный! Неужели выставят перед толпой? Тогда у нее и рот не откроется сказать, что задумано, от страха. Констант выиграет ход? Нет, дудки!

   Полог задернут небрежно. На темном пурпуре — яркий надрез. Солнце Константинополя царапает глаза. Что можно увидеть? Людей — много. Стены. На стене — царапины, крупно. Успела разобрать: стишок. Простой, такой всякий накорябает:

   «Царству на горе, сцепилась родня.

   Сестры в раздоре, меж братьев резня…»

   Нет, сестры не в раздоре! А если Констант еще и собственного брата удавил… как это чудовище терпят?

   Дворец — Влахерна. Маленький, легче охранять. Новый разговор. Племянник личным визитом не почтил, говорил магистр оффиций. То же самое: «самозванка, честь семьи»… Обещания, которым нет смысла ни верить, ни не верить: сочтут выгодным, сдержат, не сочтут — отбросят. Поторговалась для вида — без толку, как о стены кулаками молотить.

   — Монастырь? Нет. Конные прогулки? Нет. Переписка? Нет. Другой остров? Нет.

   Церковь усиливать не хотим. Боимся, что сбежишь. Боимся, что найдешь сторонников. Боимся, что тебя украдут. Сулили: богатый стол, удобный дом внутри крепости, десяток прислужниц, книги, личного священника. Огороженный двор — ходить по траве. Собачку… И жизнь, конечно.

   Согласилась.

   И вот — черные волосы старательно заворачивают, чтоб ни локона не видно! Зато чужую медную прядь пристраивают, будто случайно выбилась. Хорошо, глаза, как у сестры, серые, не то б выкололи. Обряжают…

   — Не пелерина. Военный плащ! Белый, черная вставка!

   Вовремя вспомнила! Мать, когда отец умер, пыталась одеть — не позволили. Что сестра с мала носила, просмотрели… Она всегда гордилась, что била с отцом персов: родилась в походе.

   Что до багрянородства… Когда–то у девочек было три брата: достаточно, чтобы меж собой не меряться. Решили: одна старшая, другая багрянородная. Равные. И вот теперь из зеркала серьезно смотрит сестра. Прошло четыре года, и Анастасия превратилась в Августину… А та кем стала?

   Военный плащ — одежда сестры. Плохо? Нет, очень хорошо: пусть на мгновение, но против племянника встанет равная ему правящая августа. Не дама под защитой родственника — та, что отдает приказы.

   Зал, толпа. Потом она поймет: людей куда меньше, чем на больших выходах отца. Но после башни — чуть с ума не сошла. Спаслась тем, что представила: это — не люди. Чайки. Прилетели, галдят, хотят хлеба. Будет им! Трон с императором. Констант–Константинишка. Вырос злой мальчишка, глядит спокойно и свысока. Ящерицу бы ему за шиворот! Или нет. Змею. Падают напыщенные слова: «ведут уединенную благочестивую жизнь», «отмаливают грехи родителей».

   Потом… На мраморном полу рассыпался поддельный локон, покрывало покрыто алыми пятнами, злой перестук мечей, мечущийся под сводами крик:

   — Я не Августина! Я…

   Тут из легких выбило воздух, сильные руки обхватили — и вынесли. Сто шагов под небом, десять — под темным сводом прохода в стене. Тогда она впервые услышала, как стрелы входят в человека… Кто–то упал, кто–то развернулся к преследователям… Считай, умерли, и умерли плохо. Но ее несут дальше — к лошадям, волнам, крутому борту маленькой галеры.

   Запах моря, волосы, вот грех, по ветру вьются. Хмурый спаситель — или похититель? — разглядывает добычу, Анастасия рассматривает его. Обычный римлянин в немалых чинах… Только на плечах кафтан странного кроя, на ногах — мягкие сапоги без каблуков и без шпор, носки загнуты вверх, на боку, вместо прямого меча — чуть изогнутая сабля. В руках — хлыст.

   — Здоровья тебе, драгоценная. Правда же — ни за какие сокровища мира я не продал бы то, что создавал годами… Но тем из моих людей, кто еще жив и переживет ближайшие недели, придется таиться, лежать тише воды. Мы рискнули — чтобы освободить царицу Августину…

   — Ты кто? — спросила Анастасия.

   Хлыст хлопнул по широкой ладони.

   — Меня зовут Баян, по имени последнего великого хана… По званию? Не знаю. Вчера — точно был аварским послом. Послом, который даже не знает, если ли в пуште хан! А вот кто ты, поддельная августа? Нам нужна настоящая, но я взял ту, что предложила судьба.

   — Я не поддельная, — сообщила Анастасия, — я просто — другая…

   Потом гадала, что было бы, если бы — не призналась? Мол, нашли на Родосе девку, похожую на августу, привезли, припугнули — да недостаточно. В Константинополе — слух догнал — что–то такое по улицам и ползает. Не верят, что настоящая августа волосы показала. Баян поверил. У него есть доказательство — часть формулы опознания, которую дети императорской фамилии на всякий случай учили наизусть. Слова… Их нужно не только произнести, но произнести — правильно. Когда–то регент империи хан Баян знал тридцать слов. Теперь, его посол — только пятнадцать.

   Потом был Дунай, ветер, несущий против течения… Пороги, хрип людей и волов, валящиеся под киль бревна — вот как можно приделать кораблю колеса! Правда, как выкатятся из–под кормы, нужно опять под нос перекладывать. Кругом — раскосые гуннские лица, на корабле таких нет. Народ уар, именно так называют себя сами авары, состоит из разных родов… Тридцать и одна пошлина: сперва каждому из болгарских родов, потом каждому из аварских — всем осколкам великой степной державы по очереди. Конечно, никакой багрянородной Анастасии на борту не было, как и посла. Был не больно расторговавшийся купец с дочерью. Кто скажет, что простоволосая красавица в алом кунтуше, в вышитом языческим звериным узором платье, не доходящем до лодыжек, да еще в шароварах — греческая царица, пусть и беглая? Не похожа! Да и лицо — самое обычное для знатных кочевников.

   Не всякий знает, что персидская кровь у римских императоров и аварских ханов — общая.

   В среднем течении корабль чуть задержался. К скромному купцу заглядывали — по торговым делам — разные люди. По одному, по два. Смотрели… Мелькнула мысль: сватают! И чем это лучше Родоса? Шли по реке — за спиной вечно маячила пара «служанок» — у каждой на поясе сабля, рубиться умеют не хуже мужчин. А степь может стать не худшей темницей, чем море. Спустя неделю страхов заглянул бывший посол. Анастасия затаила дыхание.

   — С тобой познакомились, — услышала, — достаточно, чтобы понять: жена–августа будет для претендента в ханы величайшей честью. Такому все слабые роды поклонятся — и сильным деваться станет некуда. Только никому не нужна ни самозванка, ни августа–полонянка. Потому решено: мы везем тебя к родне, что восстала против Константа. Пусть признают. Пусть сами, без принуждения, выберут — кто станет им первым другом на Дунае! Если, конечно, им нужен здесь друг.

   Четыре года в башне, за которые девочка превратилась в невесту… Ее ничему не учили! Августина знала бы что ответить, но и у Анастасии нашлись слова: