Дело о картине Пикассо - Константинов Андрей Дмитриевич - Страница 46

Голос у нее был хриплый, прокуренный и нетрезвый, несмотря на утренний час.

Знаю ваше Агентство, — рассмеялась она в трубку. — Что-то вы совсем перестали ловить мышей… Вот раньше читала вашу «Явку с повинной» от корки до корки…

— Ольга Михайловна, — мягко произнес я, — говорят, что последним вашим делом в прокуратуре было убийство Каценельсона…

— Ой-ой-о-о-ой! — издевательски протянула следачка. — Ой, куда вы забрались, ребята… Думаете, вы сильнее, чем Кроха? Наивные… Пинкертоны хреновы… Кроха всех переживет — и нас… и вас вместе с вашим Обнорским…

— Какая кроха? — обалдел я.

Следачка хрипло захохотала:

— Мальчики… Девочки… Спите спокойно. И счастливых вам снов…

Я ничего не понял и отправился покурить.

— Жора, — обратился я к Зудинцеву. — Что за авторитет такой — Кроха, не слышал?

— Ну ты даешь, Князь! — присвистнул опер. — Ха-ха! Кто ж не знает Михаила Никитича Крохоняткина!

— А что он контролирует?

— Он контролирует, к твоему сведению, областное управление юстиции. Первый зам начальника! Таких людей надо знать, Князь…

Зудинцев ушел, а я почесал в затылке… Таких людей надо знать!

Еще пару недель назад за уличными столиками возле пивной на Чайковского к вечеру не найти было места — здесь вовсю оттягивался личный состав УБОПа. А теперь столики пусты. Дышать осенним воздухом за кружкой пива предпочитают лишь несколько чудаков. Среди них — пенсионер, молодая парочка да мы с Шиллером. Шиллер — не поэт, а полковник УБОП.

В наши кружки с «Невским» так и норовили залететь опавшие листья. Полковник был усат, мордат и грозен. Он тушил бычки мимо пепельницы, стучал кружкой по столу и кричал:

— «Убойный» отдел главка — дети против нас, салаги! Сравни их раскрываемость и нашу! А, Зураб? Ты мне нравишься… Так закрыть всех «скомороховцев», как это мы сделали — у них кишка тонка…

— Я возьму еще пива, полковник, да?

— Сиди! Сам возьму. Так вот, насчет Каценельсона. Ты почему заинтересовался, Зураб? Не хитри со мной! Я тебе так скажу — суд разберется, они это совершили или не они. На Скоморохове столько трупов, что им всем на три пожизненных хватит…

— А кто все-таки на самом деле убил Каценельсона, полковник?

Шиллер на миг застыл.

— У тебя дети есть, Зураб?

— Четверо.

— А у меня один. Балбес! И вот представь — приходит ко мне человек, которого я давно знаю по службе. И говорит мне: спасай! Сына моего, говорит, подставили! Влипнуть может серьезно. Я прошу тебя, говорит, как отец отца — дай ему шанс…

Незаметно я нащупал диктофон в барсетке, но… Нет, не могу записывать втихаря.

Шиллер побагровел от пива. Он схватил за задницу девушку, убирающую столы. Та взвизгнула. Шиллер передразнил ее.

— Чертова шлюшка… но попка как орех.

— Успокойся, полковник, — произнес я как можно внушительней.

— Есть! — собрался Шиллер. — Все в порядке, командир, — показал он свои ментовские «корочки» подошедшему охраннику. И снова повернулся ко мне. — Понимаешь? У меня ведь тоже сын, с которым завтра то же самое может случиться. Потеряет где-то свой мобильник, а его к какому-нибудь убийству привяжут…

Так, Зураб, теплее, еще теплее.

— Крохоняткин? — обронил я наугад.

Шиллер на мгновение протрезвел. Я видел, как он с ужасом прокручивает в памяти всю нашу беседу.

— Такой раскрываемости, как у нас, в главке никогда не будет! — выкрикнул он, но как-то не очень уверенно. И для пущей убедительности добавил: — Давить бандюков, давить, на хуй!

Пепельница разлетелась под его кулаком, и к нам вновь поспешил охранник…

Мы с Зудинцевым грелись на лавочке под последними лучами осеннего солнца, когда Родя Каширин выскочил из подъезда, давясь от хохота:

— Бабушка Крохоняткина-младшего послала меня в таких непарламентских выражениях, что я потерял дар речи! Сказала, что ее внука уже искал один черножопый… Извини, Зураб, но она имела в виду тебя!

Я вздохнул. Врезать бы Роде, да не солидно как-то, без пяти минут миллионер, наследник заокеанской тетки… если не врет, конечно. Но, кажется, не врет. Сияет как медный котелок и пьян каждый день.

— И все-таки бабуля, надо отдать ей должное, — торжествующе продолжил Родион, — посоветовала зайти к приятелю внука, Лехе Бычкову.

— А адрес? — спросил Зудинцев, меланхолически щурясь на солнце.

— Адрес у нас в кармане, — усмехнулся Каширин. — По странной случайности гражданин Бычков регулярно задерживался в нетрезвом виде на старушке-«мазде», принадлежащей Виктору Крохоняткину.

Кореш Вити обитал в соседнем доме-«корабле». Обоссанный лифт доставил нас прямо к дверям его квартиры.

— Кто там? — раздался женский голос.

— Пэрэпись населения! — почему-то выпалил я со злостью.

Ребята захохотали, и Каширин зычно добавил:

— Впиши себя в историю России!

Дама в атласном халате и в бигудях выглядела эффектно, ничего не скажешь. Слегка напоминала нашу Агееву. Со столь же кокетливой, как и у Марины, интонацией она заметила:

— Что-то не очень похожи вы на переписчиков! Да и до переписи еще две недели.

— Мы пошутили, — признался Каширин. — Нам нужен наш товарищ Алексей Бычков.

— А-а…— Дама была разочарована. — Ищите его в ближайших разливухах… А сюда больше не являйтесь… переписчики.

Дверь перед нами захлопнули.

— Надо было с ней познакомиться поближе, — мечтательно произнес Зудинцев. — Может, узнали бы что…

— Мы и так узнали достаточно, — махнул рукой Каширин. — Жаль только, фотки Бычкова у нас нет. Зато Крохоняткин присутствует. — Он гордо продемонстрировал ксерокопию «несгибайки», добытую в паспортном столе за коробку конфет.

— Кроха-сын к отцу пришел, — продекламировал Зудинцев.

— И сказала Кроха, — подхватил Родион. — «Я на зону не хочу, мне и здесь неплохо»… А в Аргентине еще лучше.

В первой же рюмочной мы взяли по сотке, по пиву и по паре бутербродов.

— А я, ребята, скоро ухожу из Агентства, — вздохнул Зудинцев, разминая «Беломорину». — В угрозыск возвращаюсь…

— Обнорский в курсе? — спросил я.

— Не-ет… Пока не знаю, как ему сообщить.

— Ну, Жора, ты даешь, — присвистнул Каширин. — Неужели по ментовской зарплате истосковался?

— Значит, так, — рубанул рукой Зудинцев. Видно, эта тема была ему не очень приятна. — Во-первых, я начальником отдела иду — там деньги неплохие.

— А во-вторых, не в них счастье, — подколол его Родион.

Мы взяли еще по сотке.

— Пора работать, — напомнил нам Георгий и подозвал пожилого буфетчика…

Конечно, парня на «несгибайке» он не признал.

— Мы не менты, не думай, — попытался я успокоить мужика. Но тот лишь криво усмехнулся.

Осенний воздух после смрадной разливухи опьянил нас еще больше.

— Неохота мне уходить, ребята, — рассуждал Зудинцев, пыхтя «Беломориной», когда мы переместились в следующее подвальное кафе. — Ведь Агентство для меня — та же ментовка. Вот ради чего мы сейчас пашем в выходной день?

— Ради меня, Георгий, — ответил я. — А если тебе понадобится — я буду пахать ради тебя.

— Не в этом дело. — Зудинцев досадливо махнул рукой. — Мы пашем и не задаем себе вопрос: что нам за это будет?

— Потому что для нас важен процесс! — приподнял я палец.

— Верно, Зураб! — воскликнул окосевший Каширин. — Для нас как для настоящих самураев важнее всего путь, а не результат! И мы обязаны его пройти до конца… Сколько там еще осталось разливух?

— У меня и в ментовке выходных почти не было, — продолжал рассуждать Зудинцев. — Вот только разница в том, что будучи опером я мог этого Крохоняткина закрыть на трое суток. И никакой бы папаша меня не остановил…

— Не заливай, Жора, — пьяно усмехнулся Каширин.

— Да пошел ты! — Георгий не на шутку разозлился.