Я – меч, я – пламя! - Кононюк Василий Владимирович - Страница 18

Руководителя следственной группы, работника среднего начсостава Тарасова Виктора Федоровича, прибывшего с остальными членами группы и работавшего на месте преступления уже два часа, больше всего волновал вопрос, насколько тяжелые травмы получил пострадавший. Уже через час беготни по квартирам этого и соседних домов стало ясно – сие дело из разряда «глухарей». Подозреваемого видела только одна бабушка из дома напротив и дала исчерпывающее описание – невысокий паренек в белом картузе с хозяйственной сумкой в руке. Виктор Федорович с тоской думал, сколько человек подходит под такое описание. Одно «радовало»: бабуся готова была опознать любого, кого покажут, главное – белый картуз на голову надеть.

Доктор «скорой помощи», увозивший пострадавшего, сразу сказал: жить будет, но, судя по вмятине в голове, нужна срочная операция. Травма черепа налицо, но мозг осколками не поврежден. Операция непростая, разговаривать больной начнет не раньше чем через неделю. А то и через две.

Узнав, что пострадавший – директор школы, Виктор Федорович с тяжелым сердцем написал: «Ограбление, умышленное нанесение тяжких увечий под видом ограбления» – таковы были возможные мотивы преступления. Он был честным человеком и не мог поступить иначе, хотя понимал, какой геморрой берет на свою голову, добавляя последнюю фразу. Если можно так сказать. «Завтра проведу опрос в школе и попрошу начальство отложить это дело до дачи показаний потерпевшим. Тогда уже ясно станет, средней ли тяжести травмы получил директор…» – подумал Виктор Федорович, дописывая протокол. Заодно надо будет опросить свидетелей возле школы, не исключено, что преступник пас его возле работы и проводил до подъезда. Конечно, имелась гипотетическая возможность, что директор приглянулся какому-то фраеру возле дома, и тот решил по-быстрому его «раздеть», но Виктор Федорович в это не верил. Он сам учился в свое время и знал, как могут дети «любить» своих учителей.

Тарасову пришлось ехать в школу в тот же вечер. Когда они собирались расходиться по домам, прибежала из больницы жена потерпевшего и начала кричать, что у мужа пропали из кармана ключи. У Тарасова тогда мелькнула мысль – с трупом бы он такую деталь никогда не пропустил. Пострадавшего забрали до того, как он приехал, ему доложили, что исчезли бумажник и часы, из портфеля все вытряхнули, но вроде бумаги были на месте, преступник, убедившись, что ничего ценного нет, скрылся. Ключи участковый упустил, и лишь когда жене в больнице отдали вещи мужа, а его увезли на операцию, та вспомнила о пропаже. Жена требовала, чтобы с ней и с дочкой кто-то остался на ночь, пока она не вызовет слесаря поменять замки. Старший сын служил в армии, родственников в Москве не имелось. И хотя Тарасов был уверен: никто в квартиру не полезет, ключи нападавший наверняка схватил инстинктивно, так случалось при каждом втором ограблении, но ведь не оставишь женщину одну на ночь после такого! Участковый согласился переночевать, перезвонил домой и дал жене телефон директора, на случай, если его будут искать. Тарасову пришлось еще ехать в школу, находить сторожа и опечатывать кабинет, оказалось, в похищенной связке был ключ и от кабинета. Естественно, версия с похищением или заменой документов мелькнула в голове, но он ее отбросил. Во-первых, в этом случае никто бы не оставил директора живым, а во-вторых, это выяснится сразу, как только пострадавший вернется на работу, а без него ковыряться в бумагах… Виктор Федорович был честным и ответственным работником, но мазохистом он не был.

Прибыв с утра в школу, следователь проинформировал о случившемся завуча, та сразу начала звонить начальству. Дождавшись своего помощника Федьку Кострыгина, опросил учителей о конфликтах директора с учениками как нынешними, так и предыдущего выпуска, глубже решил не копать, и без этого от величины списка резко испортилось настроение.

Собрав адреса, Федька побежал выяснять и писать протоколы по прошлому выпуску, а Тарасов, оккупировав кабинет директора, опрашивал всех, кто пока учился. Оба подумали с тоской: «Этот день из жизни можно смело вычеркнуть!»

Выслушав доклад товарища Ягоды о том, как продвигается дело о заговоре и попытке убийства товарища Сталина (в будущем эти события назовут «Кремлевское дело»), вождь в который раз подумал, что Ягоду надо менять. После убийства Кирова Иосиф Виссарионович был крайне недоволен его работой. Энергия, которую тот проявлял при раскулачивании и строительстве руками заключенных канала «Волга-Дон», вдруг куда-то исчезла. Даже это плевое дело, основной целью которого было тихо проверить и реорганизовать охрану Кремля, до этого напоминавшего проходной двор, перебрать всех сотрудников, выявить неблагонадежных и очистить от них территорию, Ягода мурыжил уже полгода и никак не мог довести до конца. Сталину не требовалось много времени, чтобы увидеть, что в борьбе с троцкистами Ягода пытается и рыбку съесть, и ног не замочить, если можно так выразиться. А убийство Кирова вдруг отчетливо показало вождю, как глупо может погибнуть человек, даже занимающий такой высокий пост.

Сталин приехал в Ленинград на следующий день, он не мог доверить это дело никому. И только лично поговорив с Николаевым, убедился: это банальная бытовуха. Ревнивый неудачник, мелочный, ничтожный человек, не особо напрягаясь, смог подойти к Кирову на расстояние протянутой руки. Тут любой озаботится простым вопросом. Если человека, которого любила вся страна, можно вот так просто пристрелить, как обстоят дела с охраной вождя? В том, что желающих его смерти в сотни раз больше, чем желающих смерти Кирова, Сталин не сомневался ни секунды.

Конечно, в результате проверки Иосиф Виссарионович ожидал услышать, что охрана организована из рук вон плохо. Работая в Кремле, трудно было этого не заметить, но то, что он узнал о Енукидзе, человеке, которому доверил свою безопасность, другу молодости, – не могло его не потрясти. Он рекомендовал Енукидзе в партию, на автобиографии, которую тот написал, стояла его визирующая подпись.

Вождь простил бы соратнику даже то, что тот спал с женщиной, вслух говорившей: «Пора бы новой Каплан обратить внимание на Сталина!» – и на глазах ответственного за охрану Кремля общавшейся с консулом английского посольства. Но окружение потребовало крови, и Сталин понял: если он оставит в живых человека, который его предал, это поймут неправильно…

Когда по данному делу было сказано все, Сталин спросил:

– Что вы выяснили по письму, которое я вам передал?

– Пока немного, товарищ Сталин. Нам связывает руки данное вами распоряжение ограничиться расспросами. Есть уже ряд граждан, которые, по мнению следователей, должны быть взяты под стражу.

– Давайте вы все расскажете, а тогда уже будем решать, кого брать под стражу, а кого нет.

– Конотопко Василий Иванович тысяча девятьсот третьего года рождения, беспартийный, рабочий, и Коваленко Михаил Ярославович тысяча девятьсот пятого года рождения, беспартийный, рабочий, оба принимали участие в отправке письма.

– Что значит «принимали участие»?

– По их словам, тридцатого апреля они стояли возле почтового отделения, когда к ним подошла незнакомая гражданка. Сказав, что забыла дома паспорт, она попросила помочь отправить заказные письма. За услугу Конотопко и Коваленко получили от нее четыре рубля шестьдесят копеек. Это подтверждают и свидетели возле винного магазина, и приемщица в почтовом отделении.

– И что еще вы хотите от них узнать? Впрочем, детали отправки письма меня мало интересуют. Что известно про автора письма?

– Есть подозрение, что авторы письма работают в нашей внешней разведке и товарищ Артузов их знает.

– Как вы пришли к такому выводу?

– В результате личной беседы с товарищем Артузовым. У меня сложилось впечатление, что он многого недоговаривает. Артур все время улыбался, а в конце сказал интересную фразу: «Ни одна разведка мира не могла написать такое письмо». Он догадывается, кто автор! Я в этом уверен! А значит, это кто-то из его работников.