Зверочеловекоморок - Конвицкий Тадеуш - Страница 23

— Ладно, пошли, — вконец расклеившись, сказал я. — Спустим твоему папаше шины.

Я не могу этого объяснить, но поверьте: чем сильнее обмякали с пронзительным шипением шины, тем более нормальным и здоровым я себя ощущал.

Дома я сел читать новое сочинение Сэмюеля Дж. Пипкинсона «Тайны четвертого измерения». Для вас это слишком сложно, поэтому объясняю в общих чертах: речь там идет о времени, то есть о том, как проходят минуты, часы, годы. Время всегда ужасно интересовало людей. Подрастете, сами убедитесь, что зима и весна, осень и лето с каждым годом пролетают все быстрее. И тогда тоже задумаетесь. Но сейчас не советую на этом зацикливаться и приставать к взрослым с расспросами, поскольку они тоже мало что смыслят, хотя с годами все больше боятся времени. Этот автор оказался не лучше других. Щеголяет высосанными из пальца умозаключениями, и сразу видно, что главное для него — задурить читателю голову давно известными вещами. Правда, мне было трудно сосредоточиться, потому что Цецилия разговаривала с родителями. Вернее, это был монолог: Цецилия орала на весь дом, сотрясая стены и мебель, а родители слушали. Отец краем глаза косился в телевизор, где показывали какое-то нудное прядение пряжи.

Я стал смотреть в окно на нашу улочку. Опять повалил густой снег. Он засыпал тротуары, частично мостовую и даже зазеленевшие ветки деревьев, в том числе и на моей акации. В этой картине было что-то жутковатое, так как из-под белого покрова там и сям выглядывала сочная живая трава. Я уверен, что многие, глядя на этот снег, думали о комете, которая на нас летит, а мы волей-неволей спешим ей навстречу.

Мои родители внимали Цецилии с довольно унылым видом. Еще бы: не так уж приятно слушать, как кому-то фантастически повезло. А Цецилия сегодня ввалилась к нам страшно возбужденная; ее темно-карие, смахивающие на кошачьи глаза метали гипнотические молнии, и шуму от нее было больше обычного. Дело в том, что Цецилия получила приглашение от какого-то американского университета и уезжает в Штаты надолго, если не навсегда. Мама с отцом старательно восхищаются и даже прикидываются, будто завидуют ей белой завистью, хотя на самом деле, думаю, просто завидуют, как завидовал бы всякий нормальный человек, Цецилия же от комплиментов отмахивается, обзывает моих родителей дураками и кричит, что они «не на уровне». Потому что Цецилия опасается за свой оксфордский акцент. Потому что английский Цецилия изучала в лучшем британском университете. Потому что в Америке, где эти американцы говорят черт-те как, Цецилия может себе акцент испортить. Потому что Цецилия, как-никак, приятельствует с одним настоящим, просто потрясающим лордом. А я иногда думаю, уж не родственник ли этот лорд, случайно, нашему Себастьяну, хотя держу свои догадки при себе, опасаясь, что Цецилия, услыхав такое, озвереет от ярости. Потому что Цецилия — самая-пресамая. Она всегда это подчеркивает, и никто не осмеливается возражать. Иногда только отец заговорщически подмигнет маме, но мама нарочно начинает смотреть в другую сторону. По заснеженной улице шел наш сосед. Собственно, даже не шел, а ковылял, опираясь на металлические костыли и странно дергаясь. Он редко выходит на улицу, разве что летом. По ночам к нему часто приезжает «скорая помощь». Живет он один и уже совсем старый. А болезнь его — страшный паралич, а может, военная контузия. И когда он так идет, извиваясь всем телом и выбрасывая в стороны негнущиеся ноги, кажется, что по улице движется печальная процессия боли, отчаяния, человеческого горя.

— Не забывай нас, Цецилия, — сказал наконец отец неестественно бодрым тоном. — Присылай время от времени из большого мира друзьям в далекую провинцию какой-нибудь сувенир.

— Знаешь, ты все-таки полный идиот, — загремела Цецилия, расправляя свои и без того безукоризненно прямые плечи. — Еще неизвестно, поеду ли я вообще. Какие мне предложат условия, смогу ли я жить среди этих янки? Все не так просто. Не забывай, что я уже не девочка.

— Ах, Цецилия, — льстиво возразила мама, — не тебе говорить о возрасте. Посмотри на себя в зеркало.

— Это верно, — ухмыльнулась Цецилия. — Сегодня в очереди какой-то идиот обратился ко мне «девушка». А я его еще отчихвостила.

— Да, да, — вздохнул отец. — Скоро ты нас забудешь, даже на письма отвечать перестанешь. Такова жизнь.

— Перестань молоть чепуху! — рявкнула Цецилия. — Ты меня вообще не знаешь. С вашими куриными мозгами такого человека, как я, не понять.

— Может, выйдешь за какого-нибудь миллионера, — расфантазировалась мама. — Поселишься во дворце на берегу Тихого океана, среди пальм и огромных кактусов…

— Позолоченный «роллс-ройс» будет ждать тебя перед террасой дворца, — подхватил отец. — И вы отправитесь в кругосветное путешествие.

— Прославишься, познакомишься со знаменитыми людьми, — продолжала перечислять мама. Так они вроде бы шутили, но шутки получались какие-то невеселые.

— Замуж? Никогда. Ни за какие шиши. Удел интеллигентного человека — одиночество.

— И это она говорит нам, неудачникам, остающимся прозябать в провинции, — якобы смиренно вздохнул отец. — Погоди, попадешь в большой мир, переменишь мнение.

— Я никогда своего мнения не меняю. Мы не первый день знакомы, и ты прекрасно знаешь, что миллионы и слава для меня ничто, ни вот столечко. — И она показала отцу аккуратно подпиленный ноготь.

— Поглядим, время покажет, — улыбался отец, но уже не косился на экран, с которого призывали готовиться к весеннему севу.

— Я своих друзей не забываю. И заявляю вам с полной ответственностью, что, если только поеду, еще в этом году приглашу к себе Петра на каникулы. Слышишь, Петр, ну чего ты прилип к окошку? Хочешь ко мне в Америку?

— Кто б не хотел, — тихо сказала мама.

— Помолчи, я его спрашиваю. Оглох?

— Я слушаю.

— Хочешь приехать ко мне на каникулы?

А я в этот момент и сам не знал, хочу ли поехать на каникулы в Калифорнию. Наш сосед-калека враскорячку, с трудом переставляя костыли, брел по снежному месиву к подъезду.

Цецилия побагровела от гнева. На ее длинной шее вспухли белые веревки жил; на меня она смотрела взглядом хищной птицы. И я сказал, перемогая хрипоту:

— Хочу.

— Вижу, большого желания у тебя нет.

— Я очень хочу побывать в Калифорнии.

И явственно услышал, как родители вздохнули с облегчением.

— Если эта комета в нас не врежется, — вполголоса добавил отец.

Потом Цецилия ушла, поскольку спешила за какой-то анкетой, которую надо было срочно заполнить. Она еще что-то прокричала с лестницы, потом, вероятно уже внизу, отчитала нашего дворника за то, что тот не убирает снег, наконец вылетела на улицу и принялась ловить такси, отчаянно махая рукой каждой проезжающей мимо машине, а машины с перепугу резко тормозили, и их заносило.

Мы все сидели молча, только телевизор без устали тараторил о каких-то невероятных достижениях современного сельского хозяйства.

— Вот тебе, — вдруг глухо произнес отец. От их, то есть его и маминого, деланого оживления не осталось и следа. — Каждый в конце концов дожидается своего.

И опять замолчал. Мама собирала чашки.

— Охота жить пропадает, — сердито добавил он.

— Ей легко… Одна, детей нет, может в любой момент принять самое рискованное решение.

— Знаешь, у меня такое чувство, будто меня вытолкнули из жизни. Ты не представляешь, что со мной творится.

— Не думай об этом. Зачем раньше времени отчаиваться? Все проходит, и это недоброе время пройдет.

— Я уже боюсь встречать на улице знакомых. У всех какие-то планы, какие-то возможности, перспективы, а у меня что?

— Найдешь ты работу, увидишь. Может, даже лучше прежней.

— Нет, нет. Что-то в моей жизни сломалось. Не забывай, мы уже не молоды. Знаешь, меня теперь не оставляет мысль, что все хорошее позади, а впереди только наклонная плоскость.

— Потому что ты сидишь дома и ноешь. Сходи куда-нибудь, развейся, перестань об этом дуг мать.

Отец помолчал, и в этом его молчании было что-то странное, ожесточенное.