Зверочеловекоморок - Конвицкий Тадеуш - Страница 9

Я коснулся спины Себастьяна. Она была мокрая.

— Чего ты там видишь? — шепнул я.

Но он и не подумал уступить мне место. Наоборот, еще крепче прижался к двери своей огромной башкой.

Тут в предвечернюю тишину вкралась приятная мелодия, казалось наигрываемая на одной тоненькой струне. Пес-изобретатель задрожал всем телом.

Я нагнулся и под его горячей мордой заглянул в щель. И вот какая картина представилась нам с Себастьяном в тот день за час до захода солнца.

В большом кресле-качалке сидела девочка в белом. На ней было то же самое платье, те же носки, те же туфли, даже лента в темных волосах та же самая. И вообще все точно такое, как в прошлый раз, у ограды парка; могло показаться, что не было ни визита Цецилии, ни школы, ни предсказания конца света — словом, что мы с ней никогда не расставались, что прошла лишь одна минута и она едва успела добежать от железной ограды до своей комнаты, на стенах которой плясали мелкие зайчики отраженного света.

У этой девочки, у Эвуни, были очень темные, пожалуй, даже черные волосы. Я их хорошо разглядел, когда она наклонила голову, рассматривая на свет какие-то стеклышки в рамочках, наверное диапозитивы. Глаза у нее были светло-зеленые, а брови — очень черные. В целом лицо, включая рот, казалось цыганским или, во всяком случае, восточным. Вероятно, такие лица были у одноклассниц моего отца, который родился где-то на Востоке и до сих пор тоскует по тем далеким краям.

Тихая музыка смолкла, и Эвуня, не отрывая глаз от диапозитива, свободной рукой нашарила деревянный швейцарский домик, стоявший на этажерке. Приподняла крышу домика, мы на секунду увидели крошечную мебель и малюсенькую лестницу, но Эвуня тут же закрыла крышку. И швейцарский домик начал наигрывать негромкую мелодию, а я догадался, что это старинная музыкальная шкатулка.

Пока я сидел на корточках под дверью, у меня затекла нога и по ней забегали мурашки; я хотел пошевелить стопой, но то ли сам зацепился за Себастьяна, то ли он споткнулся о мою ногу — короче, внезапно мы оба с диким грохотом ввалились в комнату.

Эвуня вскочила с кресла. Себастьян попытался быстро подняться, но только скользил костлявыми лапами по вишневым доскам пола, скользил и скользил, принимая все более комичные позы и в отчаянии бормоча:

— Прошу прощения, извините, пожалуйста, мы хотели как лучше, то есть мы, так сказать, с коллегой располагаем некоторыми сведениями, в связи с чем хотели бы помочь, да-да, именно помочь, а вернее, в случае необходимости оказать помощь, словом, с помощью помощи помочь освободиться.

Наверное, он так бы и елозил по полу до поздней ночи, если б в какой-то момент не растянулся во весь рост. И, конечно, притворился, будто лежать так ему очень удобно. Девочка все это время стояла около нас, приложив палец к губам.

— Меня никто не сумеет освободить, — тихонько вздохнула она. — Никому это не удастся. Терп всех убьет.

— Кто? — хрипло спросил я.

Эвуня посмотрела в мою сторону, но я не мог бы с уверенностью сказать, что она меня видит.

— Он. Терп, — повторила шепотом. — Боже, были бы живы мои родители…

Кругленькая слезинка упала с ее неправдоподобно длинных ресниц на щеку. Очень странная слезинка, в которой сверкнул отблеск зеленых листьев каштана, красные блики заходящего солнца, холодная синева безоблачного неба.

Себастьян вдруг начал задыхаться. Хрипел, храпел, хватался лапами за свою огромную черную морду.

— Пожалуйста… убежим вместе… навсегда… я знаю путь… на другую планету… к хорошим людям…

Эвуня на минуту заколебалась, но потом решительно сказала:

— Нет. Не сегодня. Может быть, в другой раз. Я должна отыскать что-то очень важное, для меня это самая дорогая память.

— Заклинаю вас, — прерывающимся голосом завыл Себастьян. — Завтра, возможно, будет уже поздно. Бежим. Все готово в дорогу.

— Тише. Умоляю. Не сегодня.

И вторая слеза скатилась из второго глаза. Я почувствовал странный соленый вкус во рту.

— Он уже сюда идет. Я слышу его шаги. Он вас застрелит, — с отчаянием прошептала она и подтолкнула нас к двери.

— Мы вернемся, — тихо всхлипнул Себастьян, покорно скользя по полу. — Не отнимайте у нас надежды.

— Хорошо. Я буду ждать. Все время буду ждать. Пока, мои рыцари.

Ошеломленные и взволнованные, мы выкатились на темную веранду с выбитыми стеклами. Где-то кто-то пел протяжным печальным голосом — то ли за рекой, то ли еще дальше, в дремучих лесах, в высоких, как хлеба, травах, на болотах, где по ночам пугают людей блуждающие огоньки; таким мне представлялся мир, окружавший долину.

Невдалеке, по-видимому за углом дома, снова глухо прозвучал выстрел.

— Бежим, старик, — простонал Себастьян.

Мы опрометью бросились к малиннику и сразу окунулись в душный воздух, насыщенный резкими предвечерними запахами. Не разбирая дороги, помчались по направлению к железной ограде.

— Ох, бляха муха, — вдруг прошипел Себастьян. Я хотел спросить, почему он ругается, но в этот момент почувствовал, что какое-то чудовище цапнуло меня зубами за ногу. Вцепилось мертвой хваткой, крепко сжало зубами голень. Я с криком обернулся, но позади никого не было. Только мерно покачивались красные веточки малины, которые я задел. Левая нога утопала в буйной траве. Я раздвинул стебли. Две страшные зубастые железные скобы пожирали мою бедную ногу, точно спаржу. Себастьян смотрел на меня с жуткой болью в черных глазах.

— Я попался в силок, — неуверенно сказал я.

— Гораздо хуже, старик. Это капкан.

— А ты?

— Я — в силок. Это, конечно, чепуха, но лапами не пошевелить. Если б ты мог подойти и помочь…

— Хорошо тебе говорить. Этот капкан мне сейчас ногу перегрызет.

Себастьян долго молчал.

— Все, конец, — наконец проговорил он. — Надо смириться.

— Это как понимать, приятель?

— Мы позовем на помощь. Он, этот Терп, придет и…

И осекся, уставившись в небо. Можно было подумать, сейчас завоет на бледный призрак луны, маячивший над крышей усадьбы.

— И что? — спросил я.

— И нас застрелит.

— Застрелит?

— Да, старик, просто застрелит. Я тебя, кстати, предупреждал. Мне-то плевать. Я готов к самому худшему. Все равно жизнь осточертела. Конец так конец. Я не против.

— Да это же игра. Чего ты несешь? Перегрелся, что ли?

— Игра там, у нас во дворе, — мрачно произнес Себастьян. — Отсюда не возвращаются.

— Но мы ведь однажды вернулись.

— Потому что я знаю секрет. Но на этот раз ничего не получится. Кто рискует, старик…

Где-то рядом раздался шорох. Кто-то, борясь с колючими ветками, продирался сквозь малинник.

— Наберись мужества, чтобы с достоинством взглянуть в глаза смерти, — сдавленным голосом сказал Себастьян. — Прощай, старик.

Мы напряженно вглядывались в гущу малинника. Из кустов медленно высунулась седенькая голова, загорелое лицо с белыми, точнее, зеленоватыми усами, а затем и вся тщедушная фигура старика в рубашке без воротничка, в диагоналевых штанах и огромных валенках, подбитых кусками старой покрышки.

— От и вляпались, — сказал старичок с очень странными интонациями — то ли певучими, то ли жалобными.

— Он говорит, плохи наши дела, — быстро перевел Себастьян. Старичок согласно закивал серебряной головой.

— Выпустите нас, — повелительно сказал я. — У нас мало времени. Мы нездешние.

— А нельзя отпускать, — добродушно улыбаясь, не то запел, не то заплакал старичок. — Попались — терпите.

— Старый человек, — торжественно произнес Себастьян, — неужели ты возьмешь на свою ветхую совесть нашу молодую кровь?

— Ишь ты, какая хитрая сявка, — протяжно удивился седенький старикан. — Беда заставила, так по-людски заговорил. Нет, зайчатки, не могу я вас отпустить. Паныч Терп злой, ох какой злой барчук. Кто сюда раз войдет, тому хана. Навсегда.

Себастьян почему-то не спешил переводить речь старика. А я не знал ни что такое «сявка», ни что такое «хана». Хотя нетрудно было догадаться, что «сявка» имеет мало общего с титулом лорда, а «хана» может предвещать только большую беду.