Летописи Святых земель - Копылова Полина - Страница 74

Он выбрался наверх слева от моста, хоронясь пока от злой озябшей стражи, и прильнул к стене, вслушиваясь. Кристаллики инея холодили щеку. В подворотне заворчала собака. Ага. Они стерегут теперь ворота с собаками. Это хуже. Жаль, что он не имел возможности все хорошо разузнать. Ладно, здесь его не выследят, он готов поклясться, что ничем, кроме снега и ветра, от него сейчас не пахнет. Его увидят, только когда это понадобится ему самому. Медленно, серый на сером, он крался по стене к высоким воротам, озаренным забранными в решетку факелами. Ловко изогнувшись, он выглянул из-за контрфорса – под аркой было пусто. Снег комьями рассыпался по вымостке, сверху нависали темные, массивные острия полуопущенной герсы. Стража грелась в кордегардиях, следя за воротами сквозь открытые двери, к порогам которых были привязаны мэйлари. Возникла надежда проскочить незамеченным – это было бы очень хорошо. Впрочем, он придумал, что сказать в случае, если заметят и остановят. До закрытия ворот оставался час, и за этот час дело надо было сделать. Он поправил капюшон, чтобы была видна только нижняя часть лица (подбородок его тонул в остистом волчьем меху), и направился в ворота, ожидая предупредительного рычания мэйлари и грома их цепей.

Но они не были привязаны! Бросились, не издав ни звука, рванули зубами за рукава, сшибли на истоптанный снег и лишь тогда зарычали.

– Проклятые псы! – дрожа, он откидывал с лица волосы. Капюшон упал, открыв большеглазое разгневанное лицо. По лестнице, ведущей в кордегардию, спустился офицер в круглом блестящем шлеме. На плечах у него топорщились рядами лиловые и желтые фестоны/

– Эй, что ты тут шляешься, господин хороший? Тут дворец, а не проходной двор. Если тебе на ту сторону надо, так Большая Галерея только днем открыта. А то собаки у нас несытые, порвать ни за что ни про что могут. – Голос его гулко громыхал под сводами арки, лицо терялось в клубах пара. – Фьють, собачки! Вставайте, господин. Чего вы тут потеряли? Шли бы вы подобру-поздорову, времечко нынче лихое, не ровен час, примут вас за злодея.

– Я пришел по делу. У меня племянник пажом у ее величества… Мне… – начал он, отряхивая и расправляя помятые псами рукава шубы, и осекся.

Они узнали друг друга – капитан Эгмундт и магнат Окер Аргаред. Опомнившись, рингенец сгреб его лапой в рукавице за плечо и оттащил к стене, чтобы стражники из кордегардии их не видели.

– Ты стал служить королеве, Эгмундт? – тихо спросил Окер. – Не ждал я этого от тебя.

– Не в мои лета искать господина за тридевять земель. Вы зачем пришли? – засипел рингенец, выпуская в лицо Аргареду мокрый пивной пар. – За своих попросить, что ли?

Сколь ни был ошарашен Аргаред неожиданной встречей, он все же уловил в глазах Эгмундта угрюмое соболезнование и, не успев осознать, что делает, быстро кивнул.

– Да, да.

Эгмундт собрался было что-то сказать, но лишь молча насупил широкие брови, кивнул и, продолжая держать Окера за плечо, потащил его в глубь арки.

– Идемте. Я вас проведу. Чтобы псы не трогали. Нам их теперь спускать приказали, как темно станет.

– Позволь, я надену капюшон, – Окер осторожно высвободился из крепкой хватки рингенца, – меня могут узнать гораздо менее приятные люди, чем ты.

– Наденьте.

– Не подскажешь ли, где сейчас сидят пажи? Если помнишь, раньше…

– Помню. Как не помнить. Там и сидят, высокий магнат, в малой приемной. Только их теперь не учат. Это вы правильно решили – к ним. Вам прошение передать надо, так я понимаю? – Аргаред неопределенно кивнул. Ну, там сейчас много детей дворянских, у кого отцов-то порешили. Помогут.

Они миновали несколько полутемных дворов – Эгмундта везде узнавала стража и пропускала без разговоров, лишь посмеивалась над его спутником в светлой шубе – Аргареда приняли за проститутку, переодетую в мужское платье, и это получилось удачно.

– Вот тут заходите, с черного хода. Сейчас всякая шушера на поварне из котлов куски тягает, вас никто и не заметит. Помните, там, дальше, внутри-то как? Ничего не изменилось, только парчой все обили и шпалер с портретами понавесили. Да таких, что срам да и только.

Недослушав, Аргаред бесшумно, как призрак, проскользнул в полуоткрытую дверь. Разведя руки в стороны, он коснулся стен неосвещенного коридора и на секунду замешкался, восстанавливая в памяти все переходы и покои, ведущие в Малую Приемную, и прикидывая, где в этот час меньше бывает придворных бездельников. Столкнуться со слугами он не боялся.

К счастью, Цитадель была пронизана подсобными коридорами, как старая коряга – ходами, и он быстро вспомнил, что через двадцать шагов будет тройная вилка и надо взять самый левый проход, который всегда освещен редкие свечки мерцали в нишах между сдвоенными колоннами. Стало теплее, и, откинув капюшон, он неслышно двинулся вперед. Эгмундт сказал ему верно – слуг в этих скудно освещенных сводчатых коридорах не попадалось. Воздух здесь был застоявшимся, с неопределенным запахом, какой иногда бывает в больших палатах.

Кое-где в стенах виднелись низенькие, неизвестно для чего предназначенные дверцы, за ними слышались невнятные обрывки бесед, воркотня, звяканье или звон струнных инструментов – вероятно, там располагались какие-то покои.

Аргареду уже не требовалось напрягать память, он четко представлял себе план Цитадели и помнил, что коридор обходит вкруг всех покоев. Возле Малой, или Пажеской, приемной коридор становился выше и шире. Старая, лоснящаяся двустворчатая дверь вела в небольшой, облицованный резными камнями переход. Аргаред толкнул створки и в первый момент решил, что попал не туда – его обступила вишневая нагретая мгла. Потом он разглядел, что резной орнамент на стенах прикрыт шпалерами. В толстом розовом стекле шарэлитской светильни мигало копотное сонное пламя. Оглянувшись, он сбросил шубу за дверью, она здесь мешала, и остался в длинном облегающем платье с разрезами по бокам. Прислушался – за высокими резными дверями в пажескую было тихо.

Он слегка приоткрыл стрельчатую створку – в щель заскользил желтый свет. Ему теперь была видна приемная – новые ковры, сползшая со стола пестротканая скатерть, неудобные островерхие кресла без подушек и в них – клюющие носами маленькие светловолосые дети. Некоторые прикорнули, положив голову на руки, и жесткие от шитья рукава сползли с тонких запястий. Ему хотелось бы увидеть кого-то, кого он узнал бы, но все дети казались на одно лицо – усталые, удрученные маленькие заложники, которых принудили целовать руки и подол убийце их отцов. Наконец острым взглядом он узнал одного. Это был младшенький из известной ему семьи Чистых, полностью загубленной после осады Оссарга. Минутное усилие памяти вынесло на поверхность его имя – Рэнис. Открыв дверь чуть шире, Аргаред позвал громким шепотом:

– Рэнис, сын Орэ… Подойди сюда. Мальчик встрепенулся – из-за полуоткрытой двери смотрели на него смутно знакомые светлые глаза.

– Подойди, только тихо. – Кто-то зашевелился на стуле, и Рэнис поспешно шмыгнул в дверь, оказавшись лицом к лицу с невесть откуда тут взявшимся светлоглазым незнакомцем.

– Ты меня помнишь? – Руки незнакомца легли на плечи мальчика.

– Вы… магнат… Окер Аргаред, – узнал мальчик.

– Прекрасно. Это действительно я. Ты узнал меня так же хорошо, как я тебя. Скажи, сколько тебе лет, мой маленький брат?

– Двенадцать. Я должен был стать оруженосцем в этом году, если бы не проклятый Оссарг.

– Оссарг не проклятый, а славный и злосчастный. Помни об этом, когда вырастешь. Скажи, Рэнис, ты хочешь отомстить за своих? – Последовал молчаливый кивок. – Ты знаешь, кому надо мстить?

– Беатрикс.

– Хорошо. Я помогу тебе это сделать сейчас. Вот здесь, – Аргаред неуловимым движением извлек из-под широкого пояса белый кисетик с одинокой руной, – ее смерть. Это яд. Действие его ужасно, и спасения от него нет. Но ты должен всыпать лишь самую малость, чтобы королева сначала долго болела и лишь потом, к весне, умерла…

– Почему так долго? Почему?