Летописи Святых земель - Копылова Полина - Страница 91

91

Надвигалось время первой стражи. Розовели свинцовые крыши и уродцы на верхушках дымников. В первых сумерках Окер Аргаред увидел перед собой две серые башни над домом Родери Раина.

Он вскинул голову и взошел по трем нестертым еще ступеням к боковому крыльцу. Ударил в дверь блестящим бронзовым молотком. Ясный и твердый стук раскатился по дому.

Родери дома не было. Если придет, то ночью. И будет пахнуть так, как сегодня вдруг запахло на обезлюдевших улицах, – дымом. Дымом будут пахнуть и златотканые наряды Беатрикс, дымом будут пахнуть ее покои, дымом будут пахнуть игривые рыцари и дамы на зеленоватых шелковых гобеленах.

Рута посмотрела на свои руки, с самого утра лежавшие на коленях, не поднявшиеся даже поправить локон. Мир жесток. Так было и так будет. Значит, надо покориться и научиться забывать тех, кого не уберечь. Но как же все это печально!..

В дверь постучали.

Рута подождала, когда протопает по лестнице челядинец, чтобы впустить пришедшего, и не дождалась. Видимо, уснул. Или бросает с другими кости во дворе. На что, любопытно, играет? На щелчки? Или на «поцелуй в зад белую кобылу», подкованную по-маренски шипами, чтобы ног не подворачивала? Дурачок. Хорошо, что Родери нет дома, а то влетело бы ему. А что, если это Родери идет, устав от зрелища казни? Рута вздохнула и пошла отпирать сама.

На пороге стоял высокий мужчина в светлом, длинном, почти до пят, плаще, с надвинутым на глаза капюшоном.

– Что вам угодно? – попятилась Рута, от испуга забыв сказать приветствие. Неуверенным движением пришелец попытался откинуть капюшон, но вдруг, покачнувшись и закрыв ладонью лицо, повалился на бок. Рута едва успела его подхватить. Почему-то испугавшись еще больше, она втащила обеспамятевшего гостя в темные сени и свалила мешком на рундук. Потом от огнива на поясе зажгла стоящую наготове медную лампу и заглянула ему в лицо.

Лампа в ее руке задрожала мелкой дрожью. Из гортани вырвался какой-то странный звук. Она узнала этого человека. Втайне она всегда ждала его, ждала все эти долгие годы. «Мой король» – сказала память, но губы сказать не смогли.

За окнами в гулких дворах собачились ландскнехты. Ночь была звездная.

***

– Из Сервайра зарево видать… – Ниссагль заканчивал ужин – доедал цыпленка. Королева почти с отвращением глотала вино, и медленно пустеющий стеклянный бокал придерживала на животе, плоском, словно девический. Ниссагль посмотрел на этот живот и вспомнил…

… За несколько дней до казни его позвала Лээлин. Он пришел к ней в камеру. Она лежала, совсем ослабев, прижавшись исхудалой щекой к тощей мешковине тюфяка.

При появлении Ниссагля она вскочила, суетливо поправляя сбившееся белое покрывало. Чистое. Видимо, упросила караульного, кто посердобольнее, отдать прополоскать на портомойню.

Гирш приблизился к ней, волоча опушенный куницей золототканый трен упланда по грязи и крысиному помету, поднял накрашенное лицо – теперь всегда красился. Черно подведенные глаза казались особенно острыми, а ярко очерченный кармином рот – воспаленным и жестоким. На вздутых от подложенного конского волоса рукавах топорщилась обшитая золотыми бусинами чешуя. Из-за каблуков он казался почти среднего роста.

– Ну, что ты хотела мне сказать? – Он заложил руки за широкий тканый пояс, высоко перехвативший талию и спадающий до полу бахромой из галунов.

– Господин мой… – Она вдруг встала на колени и запричитала: – Господин мой, пощадите меня, сохраните мне жизнь… Что я вам сделала? Ничего я не сделала, ничего! Не бросайте меня в костер, не жгите, я не хочу умирать так страшно, господин мой, я… – она судорожно вздохнула, – я от вас беременна… Во мне ваше дитя… Ваш ребенок. Не убивайте меня.

Он крепко сжал ее запястья, оттолкнул ее от себя.

– Да? – чувствуя, как в нем закипает бешенство, но все еще сдерживаясь, спросил он. – Ты беременна? А знаешь, у нее тоже мог быть ребенок. У нее. Мы могли быть с ней счастливы. Очень счастливы. Знаешь, она сказала мне о ребенке в тот самый вечер, когда ее отравили… Ее ребенка убил твой отец. Как и всех других, которых она могла бы зачать от меня. Теперь она бесплодна. И я вместе с ней. А ты… – он с силой схватил ее за руки, понуждая встать, – я еще не знаю, от кого ты понесла и понесла ли вообще, – он презрительно посмотрел на ее живот, – и потом, милая, не с твоими чреслами рожать. У тебя получится выродок со сдавленной головой. Так что ни от нее, ни от меня пощады тебе не ждать, – он безжалостно вглядывался в ее остановившиеся глаза, а потом медленно разжал свои затянутые в замшу цепкие руки, молча глядя сверху вниз, как Лээлин грузно осела на пол и спрятала лицо в колени…

– Знаешь, я забыл тебе сказать. Лээлин… Словом, она была брюхата.

– Да? Ты, ей-Богу, зря не сказал мне раньше, Гиршли.

– Ты пощадила бы ее?

– Да. И в другой раз говори мне такие вещи. Не путай свои счеты с моими, пожалуйста.

– Другого раза, надеюсь, не будет. Остался только их родитель, у нас к нему, во-первых, счеты одинаковые, во-вторых, он не забеременеет.

– Как и я.

Они снова помолчали, слушая, как затихает во дворе брань усталых ландскнехтов. Воистину достойное звуковое сопровождение королевской трапезе. «Надо бы перенести казармы на Дворянский Берег. Там много места», – подумал Ниссагль и почему-то спросил:

– Тебя это печалит?

– Да, Гиршли! – Она в тоске зашвырнула бокал в угол. – Да, меня это печалит! Кто я? Я ущербное существо!

– Я тоже.

Беатрикс помолчала, потом надтреснутым голосом спросила:

– Да? Ну и что же в том радостного?

Глава двенадцатаяЗАГОВОР

Осень прошла спокойно. Все нахлебались вдосталь страха и затаились по своим вотчинам. Кто совсем смирился, кто только начал о том подумывать, потому что ничего другого больше не оставалось. После казни детей Аргареда власть королевы утвердилась окончательно. Дороги мостили камнями разрушенных замков. По этим дорогам с удалыми песнями разъезжали сервайрские конники. Вилланы спешно, чтобы управиться к зиме, возводили себе новые амбары и хлевы, благо строительного материала было теперь много – куда ни глянь, повсюду на холмах опустевшие замки. От этого запустения тоскливо сосало под ложечкой, щемило сердце. Страшный черный пал на месте Леса Аргаред с одинокой полуобвалившейся от жара колонной башни Силы и закопченные руины Замка на другом берегу не мог скрыть даже обильный снегопад. Головешки упорно проступали на белизне черными пятнами. Место это старались даже вслух не поминать, объезжая за десять верст. Не все, конечно, были столь впечатлительны, потому что башни осыпались явно не от ветра – с них тащили серые камни. Тащили шарэлитские подрядчики – мостить большую дорогу, тащили окрестные крестьяне – для строительства крепких просторных амбаров в наследство многим и многим потомкам. Они даже не сбивали с камней таинственные охранные знаки, просто высекали сверху первую букву имени своего голубоглазого Бога, столь щедро воздавшего им за долготерпение. И строили. И жирели, заботливо копя монету в упрятанные под пол горшки.

А хаарскую Цитадель распирало от роскоши. Золото глядело из каждого угла, из него отливали карнизы в приемных, ковали накладные лапы для дубовых дверей, делали оконные переплеты. Золотые листочки подложили под ореховые резные панели в Чертоге Совета, и теперь, освещенный многими свечами и огнем ониксового камина, чертог наполнился медовым сиянием.

Сейчас в нем было душно и шумно – голоса звучали резко, руки взметывались вверх, – обсуждалась тревожная весть. Откуда ни возьмись, появился Аргаред и вел на Эманд большое наемное рингенское войско. Шел он очень быстро, заснеженные равнины не были для него препятствием. Следовало спешить с ответными мерами, чтобы в один прекрасный день не проснуться, обнаружив, что город осажден неприятелем. Раэннарт предложил несколько имеющихся под рукой в постоянной готовности сильных отрядов выслать навстречу врагу, в Навригр. Это можно сделать быстро. Разбить они Аргареда, может, и не разобьют, но задержат и вымотают. А тем временем можно набрать большое войско и разделаться с ним окончательно.