О чем рассказали мертвые - Франклин Ариана - Страница 76

Епископ Нориджский откашлялся и пролепетал:

— Как вы сами видите, ваше величество, обвинения против сестры Вероники — пустая напраслина. Никто не свидетельствует против нее…

— Кроме мальчика, — перебил Генрих. — Но он слишком мал, чтобы закон признал его слова. Стало быть, показания иноземки ничем не подкреплены. Как бишь ее зовут, Губерт?

— Аделия, сир.

Архидьякон быстро ввернул:

— За гнусную клевету против церкви эта женщина должна быть наказана! Прощение невозможно!

— Никакого помилования, — согласился Генрих. — Вздернуть, что ли, мерзавку? Вы как, не против? За ноги или за шею?

Архидьякон понял, что король издевается. Но сдаваться не пожелал:

— Эта женщина прибыла из-за моря в компании с жидом и сарацином. И вы позволите ей поносить святую церковь? По какому праву она тут бесчинствует? Кто послал ее сюда и зачем? Какой враг отправил иноземку сеять раздор в Англии? Не иначе как сам сатана кинул ее в наш мирный край!

— Собственно говоря, призвал, — ответил король. — Как и Симона Неаполитанского. А прислал ее сицилийский король. Из дружеского расположения ко мне.

В комнате наступила гробовая тишина, как после шумного схода снежной лавины. Дождь немного унялся, и теперь от церкви доносилось пение монахов.

Генрих впервые посмотрел на Аделию и встретился с ней глазами. Видя, что женщина ошарашена не меньше других, он широко улыбнулся и сказал:

— А вы и не подозревали, что это я вас сюда выманил?

«“Как бишь ее зовут, Губерт?” Каков лицедей!» — подумала Аделия.

Все, кроме короля, по-прежнему стояли, не получив разрешения сесть. Генрих, словно только теперь случайно заметил это обстоятельство, махнул рукой:

— Что вы ноги-то мучите? Садитесь. Разбираться будем долго и основательно… Как вы знаете, мои доходы исчезали с еще большей скоростью, чем дети в Кембридже. Горожане взбунтовались против евреев и загнали их в крепость. Словом, беда. Поэтому я призвал к себе своего друга Аарона Линкольнского. Да, епископ, вы его знаете, он давал деньги на строительство собора. «Аарон, — сказал я, — с Кембриджем надо что-то решать. Если ваш народ и впрямь лущит детей в ритуальных целях, то будем вешать. А если это творит кто другой, надо отыскать и наказать виновного». Кстати, насчет евреев. Позовите-ка сюда раввина. Я видел его в кухне. Чего ему там толочься? Раз тут у вас не святой суд, а так, разбирательство, Готче нам не помешает.

Никто не осмелился возразить.

Не обращая внимания на приведенного из кухни раввина, который нервно кланялся, король продолжал:

— Аарон все обдумал, навел справки и пришел с ответом. Говорит, нам нужно пригласить человека по имени Симон Неаполитанский. К вашему огорчению, милорды, он тоже жидовин. Однако знаменитый исследователь преступлений. По совету Аарона я попросил сицилийского короля, чтоб Симон прихватил с собой из Италии мастера смертоведения. — Генрих с улыбкой обвел глазами судей. — Уверен, вы все задаете себе вопрос: кто такой мастер смертоведения? Некромант? Или человек, изощренный в пытках? Нет, это умелец читать трупы, как книги. Из того, как именно были убиты кембриджские дети, можно определить, кто совершил преступление. Я, конечно, спросил Аарона, где Симон найдет такого мастера. Он ответил: в Салерно. Там преотличная медицинская школа, которая производит знатоков этой малоизвестной науки. Короче, я написал моему кузену, правителю Сицилийского королевства, и попросил его одолжить мне на время Симона Неаполитанского и мастера допрашивать мертвых. Но случились сразу две незадачи. Во-первых, меня не было в Англии, когда Симон Неаполитанский прибыл. Отлучался по военным делам, знаете ли. Во-вторых, в Салерно этому диковинному ремеслу учат, оказывается, и женщин. Но поскольку там при всей учености еще не умеют отличать Адама от Евы, то прислали мне не мастера смертоведения, а вас, сударыня.

Король бросил на Аделию добродушно-рассеянный взгляд. Глаза других не отрывались от него самого. К чему клонит Генрих Второй — добрейший государь, пока ему не наступили на мозоль?

— Поэтому, милорды, при всем желании ее повесить нам это не удастся. Чужая собственность. И предоставлена исключительно по родственной дружбе. Подданную сицилийского короля кузена Вильгельма мне должно вернуть в хорошем состоянии. — Он задумчиво поиграл бровями. — Прямо не знаю, что и делать, ваше преосвященство. Как ни крути, но эта женщина и еврей Симон уберегли от жуткой гибели кембриджских детей, выведя на чистую воду мерзавца, чья голова сейчас покоится в крепости, в ведре с рассолом. — Король перевел дыхание и покачал головой: — Может, учитывая это, мы ограничимся сотней кнутов?

Никто не ответил. Но Генрих и не ждал откликов.

— Боюсь, моему кузену, сицилийскому королю, — продолжал он уже совсем не ерническим тоном, — не понравятся ни сто кнутов, ни попытки обвинить доктора Аделию в колдовстве и клевете. — Повышая голос, Генрих жестко добавил: — Да и мне это не понравится!

«Спасибо, — подумала Аделия. — По гроб ваша должница. Да только сможете ли вы, великий Плантагенет, добиться суда и осуждения преступной монахини?»

В трапезную шумно вошел сэр Роули и громко, через весь зал сказал:

— Простите, ваше величество, что заставил вас ждать.

Встретившись глазами с королем, Пико кивнул.

Аделия поняла: эти двое в сговоре.

Сэр Роули встал рядом с настоятелем Жоффре. Мокрый от дождя плащ ее возлюбленного пах свежим воздухом. До этого Аделия переживала, что стоит перед судьями в изодранном на груди платье и, как шлюха, с непокрытой головой. Она не успела сменить наряд, а головной убор потеряла в каменоломне. Но сейчас ей было до странного приятно, что сэр Роули видит ее такой. Перед возлюбленным она бы тут же, при короле, разделась донага. Только попроси. «Да, я твоя, бесценный Роули. Бери меня где угодно и как угодно. Я горда тем, что я твоя женщина!..»

Генрих поманил в центр зала самую толстую из монахинь:

— Ты, сестра, поди сюда.

Настоятельница Джоанна проводила смущенную Вальпургу настороженным взглядом. Молившаяся Вероника даже глаз не подняла.

— Расскажи мне, сестра, чем занимаешься в обители. Говори правду. Ничего не утаивай. Обещаю, худого не будет.

Это было сказано так просто и сердечно, что Вальпурга приободрилась:

— Живем скромной жизнь, ваше величество. Творим молитвы, бережемся греха и неустанно работаем. Я иногда вожу съестное анахоретам…

Тут она осеклась, боясь сказать лишнее.

Аделия сообразила, что плохо знающая латынь Вальпурга, возможно, не поняла большую часть предыдущих разговоров. И сейчас ее затруднял поиск латинских слов.

— Мы все положенные часы молитв держим. Почти никогда не пропускаем, почти…

— А еда хорошая? Хватает?

— О да, — сказала Вальпурга. — Мать Джоанна часто охотится, и нам перепадает даже оленина. Так что не жалуемся. И свиньи, и коровы, и огород…

— А чем еще ты занимаешься?

— На мне уход за ракой с мощами святого Петра: я ее начищаю, принимаю мзду и подарки паломников, делаю амулеты на продажу…

— Ты, верно, лучшая мастерица в монастыре.

— Куда мне! Мои образки хороши, но сестра Вероника искусней. И покойная сестра Оделия была меня не хуже.

— Небось каждая делает на свой лад? — ласково осведомился король.

— Конечно.

— А можешь ты за монетку отличить, которые твои, а которые Оделии или Вероники?

Ай да король! По коже Аделии забегали мурашки. Она пыталась поймать взгляд сэра Роули, но тот упрямо отводил глаза.

— Для вас я и даром сделаю, — ответила Вальпурга. — Запросто. А на что вам?

Генрих улыбнулся.

— Ну-ка, сэр Роули, что вы там принесли?

Сборщик податей протянул королю мешок с фигурками. Тот стал вынимать их одну за другой.

— Твоя?

— Нет, сестры Оделии.

— А эта?

— Магдалены. А та — сестры Вероники.

— Ну-ка, настоятель! — позвал король.

Настоятель Жоффре передал королю мешок, полученный от брата Гилберта.