О чем рассказали мертвые - Франклин Ариана - Страница 82

— Спасибо. Я ваша должница. — Поскольку король лукаво смотрел на нее, Аделия была вынуждена спросить: — Чем я могу вас отблагодарить?

— Подарите мне епископа, сударыня. Я уповал, что мой добрый друг сэр Роули поможет навести порядок внутри церкви, однако он удумал жениться и отказался от сана. Как я понимаю, в супруги он выбрал вас.

— Что ж, извольте. Делайте из Пико кого угодно. Я не возражаю, — устало ответила Аделия. — Замужество не для меня. Сэр Роули предлагал мне руку и сердце, но я отвергла его. Мое предназначение — быть доктором, а не супругой.

— Ах вот как? Гора с плеч.

Генрих просветлел. Потом с нарочитой озабоченностью сдвинул брови:

— Боюсь, он теперь никому не достанется. Бедняга при последнем издыхании.

— Что-о-о?!

— Я прав, Губерт?

— Нам было так доложено, сударыня, — пряча улыбку, подхватил секретарь.

Король состроил печальную мину и добавил:

— Рана, которую он получил во время схватки с бунтарями, опять открылась, и местный доктор только руками разводит…

Тут Генрих обнаружил, что говорит с воздухом. Новое оскорбление королевского величества! Аделия унеслась прочь, не спросив позволения и не попрощавшись.

Король проводил салернку насмешливым взглядом. Когда дверь за гостьей захлопнулась, он холодно резюмировал:

— Она — женщина слова. На мое счастье, за Роули этой строптивице никогда не бывать. — Генрих встал. — Ну, Губерт, я полагаю, теперь мы наконец-то можем назначить сэра Роули Пико епископом Святоальбанским. Благо, он здоров и полон сил служить своему королю.

— Он будет весьма польщен, сир.

— Еще бы! Счастливчик! И сан ему, и такая аппетитная женщина…

Через три дня после этих событий Агнес, мать невинноубиенного Гарольда, которая перенесла свой пост от крепостных ворот к монастырю и сторожила теперь не евреев, а настоятельницу Джоанну, вторично разобрала хибарку и наконец, после годичной отлучки, вернулась домой, к супругу.

Осаду с упраздненного монастыря сняли. Епископ лично угомонил народ, и приорессу благополучно увезли.

Евреи тем временем без помпы и шума вернулись в город.

Аделия не заметила ни того ни другого. Она была занята, днями и ночами не выбираясь из постели новоиспеченного епископа Святоальбанского.

А королевский суд тем временем уже двинул дальше — прочь из Кембриджа, по древнеримской дороге в новый город… Трубы трубят, барабаны грохочут, бейлифы отгоняют в сторону взбудораженную ребятню и ошалело лающих собак, освобождая путь нарядным лошадям и паланкинам с важными персонами; слуги погоняют мулов, нагруженных тяжелыми мешками мелко исписанных пергаментов, а судебные писари и в пути что-то марают грифелем на своих досках. Замыкают процессию своры охотничьих псов.

Ушли. Дорога опустела. Оставили по себе только кучи конских яблок. Кембридж облегченно вздыхает. Можно снять праздничные наряды и вернуться к спокойным будням. В крепости шериф Болдуин наконец-то укладывается в постель с мокрым полотенцем на лбу, чтобы поскорее отойти от треволнений последних дней. А повешенным еще долго качаться на майских ветрах, которые шаловливо обсыпают их пригоршнями опавших лепестков.

Мы отвлеклись на другие события и пропустили работу королевского суда в Кембридже. Однако теперь не упустим заметить: то был момент эпохальной важности. Во тьме невежества, самоуправства и суеверия была затеплена первая свеча законности. Был сделан первый шаг на пути к достославному английскому праву.

Ибо во время этой выездной сессии королевского суда никого из обвиняемых не бросили, по обыкновению, для проверки в пруд (утонувшие доказали невиновность; кто выплыл — тому голову долой как преступнику).

Ни одной подозреваемой в краже или убийстве женщине не сунули в руку раскаленную подкову (если рана на ладони зажила за определенное число дней, то бедняжка чиста перед Богом и людьми; в противном случае повесить негодяйку).

Ни один земельный спор не был решен поединком между феодалами (кто из двоих бросил меч и запросил пощады или был убит — тот и не прав).

Поединок, испытание водой и железом… Генрих Второй был первым монархом, который осмелился похерить все глупости, не имевшие ни малейшего отношения к справедливости и установлению истины.

Король повелел, дабы отныне доказательства вины всякий раз рассматривали двенадцать достойных граждан. Выслушав спорящие стороны или взвесив уличающие свидетельства, они сообщают судье свое мнение: виновен подсудимый или нет. Судье остается или назначить наказание, или отпустить оправданного на свободу.

Эту дюжину достойных граждан назвали присяжными. Новое понятие в судебной практике.

Свежим поветрием было и другое. Прежде каждый феодал чинил расправу в своих владениях: мог по своему усмотрению судить и вешать вассалов. Генрих Второй положил конец хаосу баронского самодурства и учредил в Англии новую судебную систему. Отныне все на территории страны подчинялись единому закону, который назывался «Общее право».

— И где же теперь этот хитроумный король, который так продвинул свою страну на пути к цивилизации? — спросите вы.

— Оставил судей и присяжных вершить скучное правосудие, а сам удрал на охоту. Слышите, как в горах заливаются его псы?

— Бедолага, возможно, догадывается, — усмехнетесь вы, — что в народной памяти он все равно останется не как реформатор суда, а как убийца святого Фомы Бекета.

— А кембриджские евреи, — подхватим мы, — осознали, что, однажды оправданные, все равно не избавились от клейма ритуальных детоубийц. Век за веком повторяется одна и та же история и звучат издревле знакомые упреки. Уж так глупо устроен мир.

На том и закончим. И да будет милостив к нам Господь!