Лучше умереть! - де Монтепен Ксавье - Страница 48

— Ну что, госпожа Люси, вы, наверное, сотворили просто чудо?

— Я очень старалась, сударыня… Надеюсь, что я правильно поняла все указания госпожи Огюстин. Платье еще только сметано… Нужно, чтобы вы примерили его.

Люси разложила платье на канапе.

— Но это же уже очень красиво! — воскликнула Мэри. — И украшения так оригинально расположены!

— А это я сама придумала… — с простодушной гордостью сказала мастерица.

— Ну что ж! Мне остается только похвалить вас. У вас бездна вкуса.

Мэри повеселела. Лицо у нее почти утратило свою обычную бледность и, хотя сухое покашливание по-прежнему то и дело сотрясало грудь, она, похоже, даже не замечала этого.

«Бедная девушка!… — думала Люси. — Она так больна!»

Люси приступила к ответственной процедуре примерки. Лицо у мастерицы было симпатичным и улыбчивым, Мэри захотелось поболтать, и она спросила:

— Вы давно работаете у госпожи Опостин?

— Уже больше года.

— Она, похоже, очень любит вас.

— Госпожа Опостин и в самом деле очень добра ко мне.

— Как я поняла, ей бы очень хотелось, чтобы вы и жили при мастерской.

— Я знаю, но мне больше нравится работать дома.

— Живете вы, конечно, с родителями?

— Нет у меня родителей… — грустно ответила Люси.

— Вы сирота?

— Не знаю… Мне был всего год, когда я оказалась в приюте.

— Значит, мать с отцом бросили вас? Но это же ужасно!

— Да, жестоко! Почему-то мне кажется, что я очень бы любила свою маму. Мне и в голову никогда не приходило ее осуждать, хотя я ее совсем не знаю; думаю, что она, конечно же, ни в чем не виновата, наверное, нужда и голод вынудили ее сделать это; а отец, наверное, умер.

— Пожалуй, действительно так, — тихо сказала Мэри. — А вам никогда в приюте не рассказывали, каким образом вы туда попали? Может быть, при вас была какая-нибудь вещь, ну хоть что-нибудь, что позволило бы узнать вас потом или помочь самой отыскать родителей?

— Я спрашивала, когда подросла и стала осознавать, в какое положение попаду из-за того, что я — подкидыш. Мне ответили, что вещь, по которой меня можно узнать, и в самом деле существует, но действующими в приюте правилами мне запрещено ее показывать.

— Но это невероятно! Просто чудовищно!

— Я и сама им так сказала, но все равно мне ничего не удалось узнать.

— А для чего же тогда вместе с ребенком оставляют подобные вещи?

— Это позволяет родителям когда-нибудь прийти и забрать ребенка. День и час помещения малыша в приют записывают в специальный регистр. А еще — описание подкидыша, меток на белье, если они были, и каких-нибудь привязанных к пеленкам предметов, по которым впоследствии его можно было бы узнать. Ребенка туда вписывают под номером — у меня был номер девять, — а потом дают ему имя. Таким образом подкидыши получают хоть какой-то социальный статус.

— Это все так странно, что мороз по коже продирает. Сколько вам лет, Люси? Вы ведь позволите мне называть вас просто Люси, правда?

— О! Конечно, сударыня!… Я вам так признательна за дружеское отношение… Мне двадцать два года.

— И, будучи такой мастерицей, вы до сих пор не открыли своего собственного заведения?

— Чтобы открыть заведение, мне не хватает двух вещей: во-первых, собственной клиентуры, а во-вторых — денег.

— По-моему, вы, имея неплохую профессию, вполне могли бы найти себе мужа если и небогатого, то хотя бы с деньгами. На его средства вы обставили бы квартиру и оборудовали мастерские, а клиентура сама по себе появится.

Услышав слово «муж», Люси сильно покраснела. Заметив это, Мэри с улыбкой сказала:

— Или я очень ошибаюсь, или вы собираетесь замуж.

— Не ошибаетесь, сударыня. Да, я собираюсь замуж… тот, кого я люблю, тоже любит меня, но он небогат; у него вообще денег нет, и он хочет, прежде чем жениться, подыскать хорошую работу, которая позволит ему содержать нас обоих. Как только я выйду за него замуж, я брошу работу или буду работать совсем мало, ведь ему захочется, чтобы я занималась только хозяйством.

— Может быть, это будет ошибкой с вашей стороны… Но, впрочем, я слышала, что существует якобы даже статья закона, согласно которой жена обязана повиноваться мужу. В день вашей свадьбы, Люси, я буду счастлива подарить вам маленькое приданое, но при условии, что муж позволит вам шить мне платья — только мне одной.

— Я спрошу его, когда буду рассказывать о том, как вы были ко мне добры, и совершенно уверена: он мне в этом не откажет… А когда вам понадобится это платье, сударыня?

— В следующий четверг… Мне нужно будет пойти на танцевальный вечер, который устраивает жена одного из папиных друзей.

— В четверг вы его получите; и прошу разрешить мне самой прийти вас одеть. Тогда, если что-то понадобится чуть-чуть подправить, я тут же это и сделаю.

— Спасибо. К тому же у госпожи Огюстин я намерена заказать еще кучу нарядов и непременно скажу ей, что шить мне будете теперь только вы.

— Я просто счастлива работать на вас…

— Где вы живете, милочка?

— Набережная Бурбонов, 9.

— Знаменательный номер! Ну, до свидания, Люси!

— До свидания, сударыня… и еще раз спасибо.

После ухода мастерицы Мэри опять охватила тоска. Она свернулась клубочком в кресле у камина, поближе к огню, думая о Люси.

— Подкидыш, — прошептала она. — Ни отца… ни матери… Жалкое существование!… А она счастлива… И не мучается, как я… И никогда не унывает… Работает… Верит в будущее и любит!… Она любит! И любима!… А я, такая богатая, узнаю ли я когда-нибудь, что такое любовь?

От внезапного приступа кашля щеки девушки стали пунцовыми. Она поднесла платок к губам. Когда приступ кончился, платок оказался в пятнах крови. Мэри сильно побледнела.

— Кровь!… — с трудом проговорила она. — С чего вдруг? И в груди все горит!… Как будто у меня внутри угли горячие…

Две слезинки скатились по щекам бедняжки. Она встала, пошла принять лекарства, потом вернулась в кресло у камина.

— Как бы я хотела тоже любить!… — вздохнув, сказала она.

И снова погрузилась в мечтательную меланхолию.

Название винной лавочки, в которую вошла Жанна, чтобы поесть, прежде чем отправиться спать, — « Привал булочников», — было, как выяснилось, вполне оправданным. Там собирались местные рабочие и подмастерья хлебопекарен, подручные булочников и разносчицы хлеба. В каждом квартале есть одно-два таких заведения. Обычно в них бывает очень оживленно: все друг друга знают, каждый рассказывает соседу о своих делах.

Жанна попала в большой зал, заполненный пока еще только наполовину. При виде такого количества посетителей, явно знакомых друг с другом, беглянка на мгновение заколебалась и в нерешительности замерла на пороге.

Официантка, проходя мимо, сказала:

— О! Проходите, проходите, сударыня… места еще есть.

— Да… да… есть… — сказал сидевший неподалеку приказчик лет двадцати пяти. — Как раз рядом со мной есть место… Мы тут все булочники, но даже если вы к булкам и не имеете отношения, все равно садитесь. Вам и так здесь будут рады.

Жанна улыбнулась и села рядом с подмастерьем, который подвинулся, освобождая для нее побольше места. Вдова Пьера Фортье заказала ужин. Вдруг сидевший с ней рядом парень окликнул другого, расположившегося за несколько столиков от них.

— Слушай, Туранжо, — крикнул он, — не сможешь ли ты вылечить мою хозяйку от нервных припадков, а заодно и хозяина от ворчливости, а то я уже не знаю, на какой козе к ним и подъехать-то?

— А что с ними такое?… — спросил в ответ молодой человек. — Что нужно-то, чтобы их вылечить?

— Нужна всего лишь хорошая разносчица хлеба!

— Только и всего!… — рассмеялся Туранжо. — Нет уж, увольте! Не взыщите! Хорошую разносчицу теперь днем с огнем не сыщешь. Моя хозяйка за пару недель четырех сменила.

— Лебре, мой хозяин, ее переплюнул… у нас уже пятая за два дня. Клиенты плачут, грозятся уйти на сторону, вот хозяин с хозяйкой и взбесились. Если кто сейчас сунется на это место, совершенно определенно получит верных три франка и два фунта хлеба в день. Если кого знаешь, Туранжо, так пошли к нам…