Лучше умереть! - де Монтепен Ксавье - Страница 56

— Да… Я решил, что это мой долг, и я непременно исполню его. Как только мне удастся накопить сумму, необходимую для того, чтобы — пусть даже в самом скромном масштабе — начать работы, я сразу же этим займусь. Мысль об отце поможет мне справиться с трудностями.

— Я рад, что ты принял такое решение, друг мой! — сказал Жорж. — Ты поступаешь как великодушный человек, как достойный сын своего отца. И, раз уж речь зашла о прошлом, я сейчас расскажу, что мне по твоей просьбе удалось выяснить по поводу женщины, приговоренной к пожизненному заключению за поджог и убийство.

— Жанны Фортье?… И что же?

— Виновна она или нет, но на долю ее выпали ужасные страдания. После объявления приговора она сошла с ума…

— Сошла с ума! — хором вскричали Этьен Кастель и Люсьен.

— Да… И в таком состоянии девять лет провела в Сальпетриере.

— Ее оттуда выпустили?

— Да. Во время осады там возник пожар от взорвавшейся бомбы, и он так напугал ее, что пробудил рассудок и память. Тогда ее перевели в Клермон, в центральную тюрьму, где ей и предстояло доживать свои дни, ибо приговорена она была к пожизненному заключению.

— Она умерла? — с нетерпением спросил Люсьен.

— Нет; два месяца назад, обманув охранников, она, переодевшись в платье одной из работавших в тюремной больнице монахинь, сбежала.

— Сбежала! — воскликнул Этьен Кастель. — И полиции не удалось напасть на след?

— До сих пор нет, но маловероятно, что ей удастся навсегда остаться на свободе. Описание ее внешности разослано по всей стране, и рано или поздно несчастную все-таки схватят.

— Бедная женщина! — прошептал Люсьен. — Ты был прав: на ее долю выпали действительно ужасные страдания. Кто знает, увижусь ли я с ней теперь, а мне так хотелось с ней встретиться… поговорить… А с чего вдруг она решила бежать?

— Об этом можно сколько угодно гадать, — ответил Жорж, — но, судя по тому, что мне говорили, она, кажется, предпринимала попытки узнать о судьбе своих детей, ведь с момента ареста ей о них ничего не было известно. Поскольку все попытки оказались безрезультатными, она сбежала скорее всего в надежде отыскать сына и дочь. И именно наводя о них справки, она и попадется — по крайней мере, так считают прокуратура и полиция.

— Несчастное создание! — произнес Люсьен. — Несчастная мать! Лишь несколько дней назад мы ее вспоминали…

— С кем? — спросил Жорж.

— С одной женщиной; она в свое время следила за ходом процесса. Она еще упомянула, что у Жанны Фортье были дети.

— А что за женщина? — заинтересовался художник.

— Ее зовут Лиз Перрен, она — разносчица хлеба.

И разговор перешел на другую тему.

Обед завершился всеобщим весельем.

Люсьен помнил, что послал Люси письмо, обещая вернуться как можно раньше; поэтому, извинившись перед Жоржем, сразу же после обеда ушел и направился на набережную Бурбонов.

Люси ждала его, с ней сидела мамаша Лизон, ставшая ее неразлучной подругой. Жанна чего только ни выдумывала, чтобы почаще быть рядом с девушкой. Наводила чистоту в ее комнатах, тщательно надраивая каждый предмет, ходила за покупками, так что Люси, совсем избавленная от хозяйственных забот, смогла свое время посвящать работе. И мастерица стала питать к своей соседке совсем дочернюю любовь. От проявлений этой любви у несчастной матери частенько слезы на глазах выступали — иногда она представляла себе, что Люси и в самом деле ее дочь. Увидев, что пришел Люсьен Лабру, она из деликатности решила удалиться.

— Не уходите, милейшая мамаша Лизон, — запротестовал молодой человек, — сегодня у моей дорогой Люси праздник, и вы должны принять в нем участие.

Жанну долго упрашивать не пришлось.

— Ах! Вы так добры, господин Люсьен! — с чувством сказала она. — И так любите нашу дорогую барышню, но я люблю ее нисколько не меньше! И единственное, чего мне хотелось бы, так это никогда с ней не расставаться…

— Может быть, у нас это и получится… Когда мы поженимся, у Люси будет большая квартира, а в квартире должен быть порядок. Если вам захочется жить с нами, то вы возьмете эту задачу на себя.

— Если мне захочется? — воскликнула Жанна. — Но одна только мысль о том, что я смогу жить с вами, уже наполняет мое сердце радостью.

— Вам пришла в голову превосходная идея, друг мой, — в свою очередь обрадовалась Люси, — мамаша Лизон с такой любовью ко мне относится, что и я ее очень люблю. Если до сих пор я жила без матери, то теперь у меня такое ощущение, будто я ее нашла!

— А я вас, милая моя, просто обожаю — так, словно вы — моя дочь! — воскликнула Жанна, заключив Люси в объятия и горячо прижимая к груди.

Для обеих женщин, испытывавших непреодолимую тягу друг к другу, но не знавших о том, что они связаны узами родства, это был момент несказанного счастья.

— Мамаша Лизон, — через некоторое время сказал Люсьен, — помните, недели две-три назад, разговаривая о моем отце, мы с вами упомянули о той несчастной женщине, которую все, кроме меня, считают виновницей преступления?

Жанна вздрогнула.

— Да, да, помню! — живо ответила она.

— Два месяца назад она сбежала из тюрьмы.

— Сбежала! — воскликнула Люси. — Значит, теперь она на свободе?

— Да, но это, по всей вероятности, продлится недолго, ибо есть предположение, что сбежала она для того, чтобы отыскать своих детей, и полиция рассчитывает, что ее неосторожные попытки о них разузнать помогут выследить ее и снова отправить в тюрьму.

Жанна отвернулась, чтобы Люси с Люсьеном не заметили, как она побледнела. И более чем когда-либо поняла: нужно скрываться и молчать.

В то самое воскресенье Мэри встала позже обычного. Дочь миллионера была в тот день особенно мрачна и печальна. До самого обеда просидела у себя в комнате, думая о Люсьене; его очевидное безразличие к ней казалось ей необъяснимым и обидным.

Мэри по-настоящему страдала. Совсем незнакомое ей чувство — любовь — стремительно охватило ее сердце. Воспитанная в Америке, в атмосфере флирта и свободных нравов, девушка вела себя так, что Люсьен не мог не заметить ее страсти. Почему же он держится так, словно ни о чем не подозревает или даже пренебрегает ею? Над этой-то загадкой Мэри и ломала все время голову.

Люсьен понял, конечно же, какого рода чувства питает к нему девушка; но, во-первых, любить он мог только Люси, причем любил он ее больше всех на свете, а во-вторых, то огромное состояние, которым владеет Поль Арман, было, по его мнению, непреодолимой преградой между ним и Мэри. Следовательно, у него были весьма веские причины в упор не замечать тех уловок, к которым прибегала госпожа Арман, или же реагировать на них с холодной учтивостью.

Эта холодность удивляла и возмущала Мэри, причиняя ей жестокие душевные страдания, что неизбежно сказывалось на ее физическом состоянии отнюдь не благотворно. Болезнь, на какое-то время чуть притихшая, вновь вошла в свои права. Несчастная девушка подчас говорила себе, пытаясь отринуть реальное положение вещей:

«Может быть,,он любит меня, но, не имея никакого состояния и будучи лишь папиным служащим, не смеет и глаз на меня поднять; борется с собой и скрывает свою любовь, считая, что не может питать ни малейшей надежды. Должно быть, все обстоит именно так… ну конечно же! Нужно раскрыть ему правду; я умру, если не буду принадлежать ему…»

Именно об этом она и размышляла, когда явилась горничная и сообщила, что обед на столе. Мэри спустилась в маленькую гостиную, где ее ждал отец. Он быстро подошел и расцеловал ее.

— Сегодня ты, голубушка, спустилась позже обычного, — сказал он. — Ты нездорова?

— Немножко, но вовсе не из-за этого так долго сидела в своей комнате… Просто размышляла.

— Ладно; идем-ка за стол!

Они прошли в столовую и сели друг против друга.

— Ну а теперь поведай мне, о чем же ты так серьезно размышляла?

— Я думала о том, что в этой жизни мрака куда больше, чем солнца, а страданий — больше, чем радости.

Поль Арман не сумел скрыть своего изумления.