Лучше умереть! - де Монтепен Ксавье - Страница 74

— Меня прислал не он…

— Значит, дочь?… Но ведь ей прекрасно известно, что я никогда не переступлю порога ее дома, поскольку ее муж выгнал меня оттуда…

— Госпожа Лебре больна очень серьезно.

— В ее дом я вложила немалые деньги, и, даже если она при смерти — не дай, конечно, Бог! — я не пойду туда нарываться на оскорбления. Дочь прекрасно знает об этом, и я очень удивлена, что она послала вас сюда втихаря от мужа…

— Она думала, что, узнав о ее болезни, вы, может быть, забудете прежние ссоры.

— Ничего я не забуду! И к дочери приду лишь после того, как этот господинЛебре сам меня пригласит, причем извинившись для начала, как следует.

Слушая эту женщину, в которой уязвленное самолюбие заглушало все материнские чувства, Жанна ощутила, как у нее сжимается сердце. Она осмелилась было еще что-то сказать, но госпожа Лебель решительно перебила ее:

— Что бы вы ни говорили, этому не бывать! — воскликнула мстительная особа. — Я вам уже все сказала… Передайте дочери, что меня очень печалит ее болезнь, но ноги моей в ее доме не будет до тех пор, пока ее муж не покается передо мной публично, в письменном виде сообщив о том, что сожалеет о своем чудовищном поведении и умоляет меня приехать повидаться с дочерью! Таков мой ультиматум… и я буду стоять на своем! Никому не позволю собой вертеть!…

И разносчица хлеба ушла, глубоко огорченная, что ей придется повторять слова этой бессердечной матери.

Когда она вернулась на улицу Дофина, часы пробили семь. Госпожа Лебре ждала ее с нетерпением человека, уверенного в том, что дни его сочтены, и жаждущего в смертный час обнять на прощание тех, кого он любит…

— Ну что, мамаша Лизон, виделись вы с моей матерью? — слабым голосом спросила она.

— Да, сударыня… — ответила Жанна; растерянность ее была столь очевидна, что хозяйка тотчас поняла, какой разговор состоялся в Гаренн-Коломб.

— Значит, моя мать все еще в обиде? — с трудом проговорила она. — И отказывается навестить меня?

— Увы, это так, сударыня.

— Но вы же сказали ей, что я больна… очень больна?

— Сказала.

— И что она ответила?

— Что приедет лишь в том случае, если господин Лебре письменно извинится перед ней, умоляя простить его.

— Господи Боже мой! — простонала больная. — Я даже перед смертью не смогу увидеться с матерью!

— Не стоит горевать, сударыня. Болезнь ваша вовсе не так страшна, как вам кажется, а господин Лебре, может быть, и согласится написать теще.

— Мужа сейчас нет.

— Сейчас нет, но ведь он вернется.

— Только завтра вечером… Кто знает, буду ли я еще жива…

Больная в отчаянии ломала руки, крупные слезы потекли по ее щекам. У Жанны защемило сердце.

Карета, в которой ехали Овид с Амандой, остановилась возле дома 9 по набережной Бурбонов. Девушка легко и быстро поднялась на седьмой этаж и вошла в комнату; Люси работала, ей помогала еще одна мастерица.

На сей раз, пока примерщица поднималась к Люси, Овид не стал терять время, сидя в карете. Одна из лавок, расположенных на первом этаже дома 9, была скобяной. Овид заприметил это еще в тот день, когда Люси выронила платок.

«Очень кстати здесь эта лавочка», — подумал Соливо.

Он вышел из кареты, открыл застекленную дверь и вошел в лавку. За прилавком сидела женщина. Она встала и подошла к Овиду.

— Мне нужен кухонный нож… очень прочный, вроде тех, которыми пользуются мясники при разделке мяса…

— Есть у меня такой, — сказала торговка, что-то доставая с витрины. — Очень хорошая вещь, мы сами их делаем, так что за качество я могу поручиться…

Овид осмотрел лезвие. Похоже, качество и в самом деле было неплохим.

— Сколько он стоит? — спросил он.

— Два семьдесят пять.

— Вот… Заверните, пожалуйста.

Лавочница надела на лезвие колпачок, завернула нож в плотную бумагу и вручила покупателю; тот сразу же вышел и вернулся в карету. Даже не взглянув в его сторону, торговка вписала в конторскую книгу: «Кухонный нож, 2 фр.», а потом и думать забыла о незнакомце.

Когда вернулась Аманда, Овид уже минуты две как сидел в фиакре. Дижонец галантно протянул ей руку, помогая забраться в карету.

— Ну, голубушка, узнали все, что нужно?

— Да. Завтра платье будет готово… Тем более что Люси помогает одна из работниц…

— А завтра вечером вам придется поехать с ней?

— Нет… я наврала ей с три короба… Убедила в том, будто завтра я очень нужна хозяйке, поэтому в Гаренн-Коломб она поедет одна.

Овид вздрогнул. И как-то гадко улыбнулся. Единственной серьезной помехи в исполнении задуманного — присутствия Аманды — опасаться больше нечего. Главная сложность отпала сама собой, и теперь осуществление изобретенного им плана представлялось восхитительно легким.

— Ну что ж, тем лучше!… — воскликнул он. — Значит, завтра нам не придется изменять своим привычкам.

— Мы даже сможем поужинать пораньше.

— Это как же?

— Завтра в пять мне нужно отвезти образцы одной даме в Сен-Манде. И будет очень мило с вашей стороны, если вы поедете туда со мной — в этой деревушке мы и поужинаем.

— Браво, голубушка моя, браво! Очаровательная идея!

На следующий день госпожа Аманда в положенное время отправилась обедать. Она уже собиралась, не останавливаясь, пройти мимо привратницкой, когда консьержка окликнула ее:

— Вам письмо, барышня, его посыльный принес.

Примерщица вскрыла конверт и развернула листок бумаги:

« Нам не везет, голубушка моя! Я вынужден по неотложному делу отлучиться в Фонтенбло. Вернусь лишь завтра утром, и мы вместе пообедаем. Не забывайте обо мне и пожалейте меня, несчастного! Целую ваши миленькие ручки…

Арнольд».

Аманда скомкала листок.

— Вот уж и вправду не везет! — прошептала она. — А я-то мечтала поужинать сегодня в «Желтой двери»!

Весь остаток дня это милейшее дитя пребывало в дурном настроении.

Поль Арман, собираясь утром на завод, предупредил Мэри, что весь день и часть ночи будет работать с одним английским инженером — тот в Париже проездом, поэтому ни к обеду, ни к ужину его ждать не следует. Затем он отправился в Курбвуа и там, выходя из кареты, сказал кучеру:

— Возвращайтесь в Париж… сегодня днем вы мне не потребуетесь, но на заводе я задержусь допоздна, и вы заедете за мной.

— В котором часу, сударь?

— В половине первого; и ждите меня на набережной, напротив главного входа. Сторожа будить не стоит.

— Хорошо, сударь.

Потом Жак Гаро вошел в ресторан на берегу Сены, где иногда завтракал, если дела вынуждали его приехать в Курбвуа очень рано; там он пообедал и приказал ровно в шесть доставить к нему в кабинет ужин на две персоны. Затем он отправился на завод, зашел в привратницкую и сказал госпоже Марше, жене сторожа:

— Вы видели того господина, который заходил вчера ко мне около шести?

— Да, сударь.

— Значит, вы узнаете его?

— Разумеется.

— Он придет и сегодня, нам с ним придется поработать до поздней ночи. Ни вам, ни мужу не стоит дожидаться, пока мы закончим; ложитесь спать, как обычно. В половине шестого накроете стол у меня в кабинете на две персоны. Ужин принесут из ресторана.

В половине шестого жена привратника проводила Овида в кабинет и принялась накрывать на стол. Миллионер с обрадованным видом подошел к бандиту и заговорил с ним на английском языке. Дижонец понял его маневр и тоже заговорил на английском. За время, проведенное в Нью-Йорке, этот язык стал для них почти родным.

— Железное алиби нам обеспечено, — сказал Поль Армаль. — В шесть сядем за ужин.

— All right!

Владелец завода развернул на рабочем столе какие-то чертежи, и оба негодяя сделали вид, будто обсуждают проблемы сугубо инженерного характера.

— В котором часу твой кучер будет здесь? — спросил Соливо.