Лучше умереть! - де Монтепен Ксавье - Страница 81

— Вы, сударыня, конечно же, приехали отругать меня за то, что я не присмотрел ничего нового для вашей галереи…

— Успокойтесь, Я здесь вовсе не для этого. Просто хочу вас попросить об одной услуге. Дело в том, что каждый год я что-нибудь дарю отцу на день рождения… день рождения у него через два месяца. Ну как — уже догадались?

— Думаю, да. В этом году вы хотите подарить господину Арману свой портрет. Так?

— Совершенно верно; и очень надеюсь, что вы согласитесь помочь мне.

— Разумеется! Причем с удовольствием… Вы желаете портрет в полный рост?

— Да, если это вас устроит…

— А каких размеров?

— В этом я полагаюсь на ваш вкус.

— Такой размер вам подойдет? — сиросил Этьен, подходя к картине, над которой как раз работал; на ней был изображен арест Жанны в доме священника.

Несколько секунд Мэри, словно завороженная, всматривалась в картину. Потом вдруг вздрогнула.

— О, до чего же странно: такое ощущение, будто лицо этой женщины, окруженной жандармами, мне знакомо.

— Она напоминает вам кого-то из ваших знакомых?

— Да, и сходство просто поразительное.

— Ваша знакомая уже немолода?

— Наоборот, очень молода. Ей двадцать один, самое большее — двадцать два года. Она моя портниха, работает у госпожи Огюстин.

— И как ее зовут?

— Люси… А вы что, знакомы с ней?

— Нет, по-моему, не знаком. А где она живет?

— Набережная Бурбонов, 9.

— Определенно я ее не знаю.

При этом Этьен подумал: «Та девушка, которую любит Люсьен Лабру, тоже живет на набережной Бурбонов и зовут ее Люси…»

Вслух же он произнес:

— Подобные совпадения нередко случаются. Значит, вас устроит портрет таких размеров?

— Да, пожалуйста! И когда мы начнем?

— Послезавтра, если пожелаете…

— Договорились; я приду в два часа дня. А теперь убегаю… я и так уже помешала вам работать.

— Ничего подобного!… Останьтесь еще хоть на пару минут, поболтаем немножко…

— С удовольствием!

— Вам нравится в Париже?

— Здесь совсем неплохо, но я представляла себе этот великолепный город более веселым… оживленным…

— И вы жалеете, что уехали из Америки?

— Не то чтобы жалею; просто иногда скучаю по ее необъятному небу, роскошной природе…

— Хотя вы сами, сударыня, родились в Америке, ваш отец, кажется, не американец? — продолжал Этьен свой допрос, ловко замаскированный под светскую беседу.

— Он француз… уроженец Бургундии. Мой дед по материнской линии, Джеймс Мортимер, обнаружив в нем необычайные способности, сделал его своим компаньоном и отдал за него замуж свою дочь.

— Ваш дедушка был знаменитым изобретателем?

— О! Да, сударь. Им с отцом люди обязаны многими замечательными изобретениями; они создали, к примеру, « Тихоню» — это бесшумная швейная машина, а еще — последнюю модель гильошировальной машины.

Этьен вздрогнул.

— Последнюю модель гильошировальной машины… — в задумчивости повторил он.

— Говорят, это просто шедевр техники. Она принесла нам много-много миллионов.

— Господин Арман долго жил в Америке?

— Почти двадцать два года. В Нью-Йорк он приехал, кажется, в 1861 году.

— Да, чтобы составить такое колоссальное состояние, ему, наверное, немало пришлось поработать.

— Дедушка уже тогда был очень богат…

— В Америке стоящий изобретатель, как правило, довольно быстро становится богатым. Вы, может быть, еще вернетесь туда?

— Не думаю.

— Почему?

Мэри почувствовала, что краснеет. И тем не менее сказала:

— Отец не хочет больше уезжать из родной страны, к тому же здесь теперь сосредоточены все его деловые интересы.

— Это так, но все же обстоятельства могут измениться; к примеру, вы соберетесь замуж.

— Что вы! — воскликнула Мэри. — Я никогда не выйду замуж за американца.

— Вам нравятся французы?

— Очень. К тому же по отцу я — француженка.

— Не так давно, когда я имел удовольствие встретиться с вами в доме моего друга Жоржа Дарье, вы высказали одну идею относительно Люсьена Лабру… весьма, надо сказать, похвальную.

Мэри опять почувствовала, что краснеет, и, запинаясь, смущенно пояснила:

— Но ведь это же вполне естественно! По-моему, протянуть руку помощи тому, кто ничего не имеет, — первейший долг тех, у кого все есть…

— А господин Арман, обдумав вашу идею, согласился?

— По-моему, папа уже предложил господину Лабру стать его компаньоном.

— Значит, он решил последовать вашему совету?… В таком случае, его можно только поздравить: Люсьен — незаурядного ума и великий труженик.

— И я очень надеюсь, что в конце концов он согласится принять папино предложение…

Тут Этьен Кастель вдруг понял, что творится в душе несчастной девушки.

— Как, вы уже уходите? — спросил он, увидев, что она поднялась.

— Да, но послезавтра я опять приду…

Проводив госпожу Арман, художник вновь опустился на стул перед картиной, над которой работал перед ее приходом.

— Странное дело, выходит, Люси похожа на Жанну Фортье! — прошептал он. — И ей двадцать два года, а выросла она в приюте…

На следующее утро Овид Соливо прибыл в Жуаньи. Он остановился в гостинице «Аист» и заказал роскошный обед. Воздавая должное как еде, так и напиткам, он обдумывал план дальнейших действий.

«Проблема номер один — отыскать кормилицу, если она еще жива… А это означает, что нужно искать совершенно неизвестную особу, не имея при этом никакой отправной точки, ни малейшей наводки, ни единой зацепки… Вот незадача, я даже фамилии ее не знаю! Впрочем, не имеет значения: в таком городишке все друг друга знают. Хоть и прошло двадцать с лишним лет, все равно какие-нибудь следы дочери Жанны Фортье обязательно отыщутся…»

Будучи бургундцем, Овид знал, что в Бургундии некоторые женщины зарабатывают на жизнь тем, что берут на воспитание восемь-десять совсем маленьких детишек; они не кормят их грудью, а используют для этой цели козье молоко и рожок, поэтому в Париже их прозвали некормя-щими кормилицами. Он попросил дать адрес одной из них, и тут же к ней отправился; она жила на самой окраине.

Госпожа Нуаре оказалась женщиной лет сорока; приняла она гостя не слишком любезно. Желая как-то смягчить ситуацию, Овид сказал:

— Я хотел бы только кое-что у вас узнать.

— И что же вам нужно?

— Вы давно живете в здешних краях?

— Двадцать семь лет… Мне сейчас сорок один. А когда отец с матерью купили этот дом, было четырнадцать; теперь дом мой.

— А давно вы начали брать детишек на воспитание?

— Их еще мать брала. Я ей помогала. А когда мать умерла, сама стала их брать.

— Значит, вы, наверное, знаете всех кормилиц в Жуаньи и окрестностях?

— Конечно! Когда этим карапузам нужно делать прививки, мы, знаете, поневоле встречаемся…

— А приходилось ли вам когда-нибудь слышать о некоей Жанне Фортье?

Госпожа Нуаре задумалась.

— Жанна Фортье… Жанна Фортье… — повторяла она. — А кто она такая?

— Вдова.

— Ну! Вдов у нас тут пруд пруди! Давно это было?

— Двадцать один год назад.

— Боже милосердный! Двадцать один год! Это какую ж память нужно иметь, чтобы через двадцать с лишним лет все помнить! Да у меня тут за двадцать один год сотни три карапузов перебывало. И чтоб я еще имена их родителей помнила!… Если вам ничего, кроме имени, неизвестно, вряд ли я смогу вам чем-то помочь.

— Известно мне и кое-что другое… Вдову Фортье двадцать один год назад судили за тройное преступление: кражу, поджог и убийство.

— Силы небесные! Вот мерзавка! Ее на гильотину отправили?

— Приговорили к пожизненному заключению, а здесь, в Жуаньи, воспитывалась тогда ее дочь, ей было несколько месяцев от роду.

— Постойте-ка, постойте! Эту женщину судили за поджог, кражу и убийство… Да… об этом тогда много разговоров было…

— А не помните ли вы, у кого именно воспитывалась ее дочь?