Лучше умереть! - де Монтепен Ксавье - Страница 83

— Вот ваши векселя.

Соливо взял их и показал молодому человеку:

— Об этом шла речь?

Задыхаясь от радости и волнения, Дюшмэн кивнул и протянул было руку к векселям, но Овид, вместо того чтобы отдать, тщательно сложил оба листка, сунул в свой бумажник, а бумажник опустил в карман.

— Теперь, — сказал он, обращаясь к Птижану, — мы с вами в расчете, не так ли?

— Да, — суровым тоном ответил торговец, — и пусть ваш почтенный протеже катится ко всем чертям!

— Вы не вправе больше оскорблять его! С вами расплатились! — заявил Соливо. — И вообще, попридержите язык: если вам теперь вздумается болтать о допущенной юношей ошибке, не имея больше на руках никаких доказательств, вам придется иметь дело с семейством Дюшмэн!

— Довольно, сударь! В моем возрасте люди уже прекрасно отдают себе отчет в поступках, так что вряд ли я нуждаюсь в ваших советах. Всего хорошего.

Птижан проводил их до дверей и, едва они успели выйти, с гневом захлопнул ее.

— Сударь, вы — мой спаситель! — в порыве благодарности воскликнул молодой человек. — Как же мне отблагодарить вас за ту огромную услугу, которую вы мне только что оказали?

— Об этом я скажу вам чуть позже. А сейчас мы пойдем ужинать; и не думайте больше об этой истории, иначе она отобьет вам аппетит.

Они отправились в гостиницу «Аист»; там Овид приказал накрыть им в маленькой гостиной, и вскоре они уже сидели за столом. Юноша был очень счастлив, весь мир ему виделся в розовом свете.

— Или я совсем ничего в этой жизни не понимаю, или вы еще кому-то что-то задолжали в Жуаньи… — сказал вдруг Овид. — Сколько именно?

— Почти две тысячи франков.

— Тьфу ты! Ну, вы даете!

— Сударь, это все та злосчастная женщина…

— Разумеется! И как же вы собираетесь расплачиваться?

— Кредиторы обещали подождать.

— Не говорите глупостей. Вы ведь не хуже меня знаете, что в самом ближайшем времени эти люди атакуют вас не менее решительно, чем давешний господин! Ну ладно; я готов освободить вас от них, если вы окажете мне одну небольшую услугу.

— Положитесь на меня! Больше всего на свете я хотел бы вас как-то отблагодарить. Что нужно сделать?

— Сейчас объясню… Двадцать два года назад я был влюблен в одну замужнюю женщину, и она отвечала мне взаимностью. В отсутствие мужа — а он был в отъезде целый год — у нее родился ребенок. Потом приехал обманутый муж, но ни о чем не заподозрил: ребенка отдали кормилице в Жуаньи. Мне же на весьма длительное время пришлось тогда уехать из Франции. А когда я вернулся, моей бывшей любовницы уже не было в живых. Если верить тому, что мне удалось узнать, некая женщина по фамилии Фреми, воспитывавшая ребенка, сдала его в приют. А я между тем хочу отыскать свою дочь, и тут мне нужна ваша помощь…

— Я с величайшей радостью помогу вам! — воскликнул Дюшмэн. — Что нужно сделать?

— Кажется, существует такой порядок: если кормилице больше не платят за ребенка, и она не знает, что стало с родителями доверенного ей младенца, она имеет право отдать его в приют, оставив предварительно местному мэру заявление, где все очень подробно расписано и указано…

— Да, мэр заверяет подпись кормилицы, а все подробности переписывают в специальный регистр, который хранится потом в архиве.

— И помимо даты и фамилии туда вносится перечень и описание одежды ребенка?

— Да, сударь, а еще метки на белье и особые приметы, если таковые имеются.

— Ну так вот: мне нужно, чтобы в благодарность за то, что я сделал для вас сегодня, равно как и за то, что еще намерен для вас сделать, вы сняли для меня копию заявления, а точнее — записи в том самом регистре.

— Делать то, о чем вы просите, не положено, но я слишком обязан вам, чтобы думать об этом! И сделаю, что вы хотите… Мне только нужны кое-какие детали, чтобы легче было отыскать…

— Готов сообщить все, что смогу.

Дюшмэн достал из кармана блокнот, карандаш и приготовился записывать.

— Во-первых, дата помещения ребенка в приют?

— 1861 или 1862 год.

— Имя и фамилия матери?

— Жанна Фортье.

Дюшмэн аж подскочил, карандаш вывалился у него из рук.

— Что это с вами? — спросил Соливо.

—  Жанна Фортье! — произнес юноша. — Но это же имя женщины, которую приговорили к пожизненному заключению за кражу, поджог и убийство!… Той самой женщины, которая сбежала из клермонской тюрьмы: описание ее внешности прислали к нам в мэрию и прокуратуру…

— Это имя невинно осужденной… — произнес Овид проникновенным тоном. — Имя женщины, которую я любил… Имя матери, которая вот уже двадцать с лишним лет молит Бога о том, чтобы он сжалился и позволил ей обнять ребенка прежде, чем она уйдет из жизни! Какая вам разница, была ли она осуждена, сбежала или нет? Да если бы она не сбежала, разве бы я приехал в Жуаньи? И кто бы тогда спас вашу честь, избавив вас от тюрьмы, обеспечив тем самым вашей матери покой на склоне лет? Помогите же и вы такой же любящей матери обрести свое счастье: найти наконец и обнять свою дочь!

— Я сделаю это, сударь. Еще раз повторяю: думать тут не о чем. Когда вам нужна копия записи?

— Чем раньше, тем лучше.

— Завтра вы получите ее! Когда я смогу встретиться с вами?

— Я буду ждать вас завтра здесь же, в одиннадцать; мы вместе пообедаем, а в обмен на копию записи вы получите ту сумму, что задолжали кредиторам. Надеюсь, в дальнейшем вы воздержитесь от столь безумных страстей… Она хотя бы хорошенькая, эта ваша любовница?

— Очень хорошенькая, сударь, и такая плутовка! Она брюнетка, глаза — черные-черные, на щеке — маленькая родинка, а фигура просто несравненная! Аманда — парижанка, здесь она работала у одной модистки…

— Аманда? — переспросил Соливо, в котором это описание живо пробудило кое-какие воспоминания.

— Да, сударь… Аманда Регами…

Тут уж настал черед Овида подскакивать.

— Ах! Ну надо же! Любопытная штука! — воскликнул он.

— Вы знакомы с Амандой?

— Да, мой юный друг, теперь я вас хорошо понимаю! Но ведь она больше не живет в Жуаньи?

— Уехала; несколько месяцев назад вернулась в Париж, оставив в дураках не только меня. Из магазина, в котором работала, она стащила два рулона кружев по пятьсот франков каждый…

— Ах ты, Господи!… И ее не посадили в тюрьму?

— Нет, сударь. Она так просила и умоляла хозяйку не делать этого, что та пожалела ее. И ограничилась тем, что взяла с нее письменное признание в краже и обязательство в течение года возместить нанесенный ущерб. Хозяйка твердо решила обратиться в полицию в том случае, если она не сделает этого… Я подделал подпись дядюшки только потому, что хотел помочь ей расплатиться.

— И что же?

— Как только деньги оказались у нее в руках, она сразу же их истратила.

— Но потом все-таки расплатилась с хозяйкой?

— Понятия не имею; наверное, нет.

— Как зовут модистку, у которой она работала?

— Госпожа Дельон; живет она в доме 74 по улице Гранд.

Ужин подошел к концу. Овид посмотрел на часы.

— Ну что ж, господин Дюшмэн, на сегодня хватит, — произнес он, прекратив наконец свои расспросы. — Я устал и отправляюсь спать. До завтра, как договорились.

— Да, сударь; и примите еще раз уверения в моей безграничной благодарности.

— Забудем об этом, — сказал Овид.

Дижонец поднялся к себе в номер, улегся в постель и тут же заснул безмятежным сном. Он был доволен прошедшим днем.

Возвращаясь в мансарду, которую он снимал в доме по соседству с мэрией, молодой человек никак не мог поверить, что все произошедшее — не сон. Нет у него больше долгов и неприятностей, нет больше у кредиторов компрометирующих его документов. Одно лишь показалось ему странным и вызвало некоторое беспокойство: почему незнакомец, имени которого он так и не узнал, не отдал ему векселя?

На следующий день Дюшмэн ранним утром пробрался в архив и отыскал регистр за 1861 год. Не найдя там нужной записи, взялся за следующий.

— Или я совсем ничего не понимаю, или именно это мне и нужно, — произнес он, разглядывая подколотый к одной из страниц регистра листок. И пробормотал, читая его: