Осада, или Шахматы со смертью - Перес-Реверте Артуро - Страница 106

— Может быть, тут как с «Аянтом»? Или как с пойманным вами шпионом… Идея, которой вы одержимы, туманит ваш разум. Ложные приметы ведут к ошибочным выводам. Это ненаучно. Это впору какому-нибудь романисту. И знаете ли что?.. Для хорошего полицейского у вас чересчур богатое воображение.

— Менять профессию все равно уже поздно.

Реплику встречает быстрая сочувственная усмешка Барруля. Потом он показывает на шахматную доску. Кое-что в вас мне открылось благодаря этому. И я сомневаюсь, что словом «выдумщик» можно охарактеризовать вас исчерпывающе. Я сказал, что у вас — богатое воображение? Нет. Скорей наоборот. В игре вы проявляете редкостное чутье, ну или назовем это интуицией. Вы умеете видеть. Когда сидите напротив, вы — отнюдь не сочинитель романов. Вы — не из тех, кто делает эффектно-красивые и глупые ходы, облегчая противнику победу.

— И потому я наслаждаюсь, играя с вами, — заключает Барруль. — Вы не выдерживаете методичной осады.

Тисон закуривает сигару, добавляя своего дыму к плотному сизому облаку, висящему в воздухе под застекленной крышей, откуда, золотя верхний этаж, льется послеполуденный свет. Потом комиссар обводит присутствующих подозрительным взглядом — убеждается, что здесь нет нескромных ушей. Как обычно, в патио много посетителей, сидящих за столиками в деревянных и плетеных креслах. Хозяин, Пако Селис, зорко следит за всем происходящим из дверей на кухню; лакеи в белых передниках снуют по залу с кофейниками, кувшинчиками шоколада и стаканами с водой. За ближайшим столом в молчании читают газеты четверо — один из них священник. Соседство не беспокоит комиссара: эти господа — члены Испанской академии, бежавшие в Кадис из столицы. Завсегдатаи «Коррео», почему Тисон и знает их в лицо. А падре — дон Хоакин Лоренсо Вильянуэва — депутат кортесов от Валенсии, ярый сторонник конституции и, тонзуре вопреки, придерживается самых либеральных воззрений. Напротив сидит дон Диего Клеменсин — этот пятидесятилетний эрудит сейчас зарабатывает себе на жизнь, редактируя правительственную «Гасета де Рехенсия».

— Есть, есть такие места… — настойчиво и уверенно повторяет Тисон. — Особые места.

Умные глаза профессора, кажущиеся за стеклами очков меньше, чем на самом деле, осторожно смотрят на него из-под полуприкрытых век.

— Вы говорите «места»?

— Да.

— Ну что ж, может быть, в этом и есть нечто здравое…

Есть научная основа, поясняет он. Великие ученые упоминали порой что-то подобное. Дело в том, что наука, изучающая климат, — метеорология — пребывает пока в зачаточном состоянии, равно как и астрономия. Однако не вызывает сомнений, что существуют атмосферные феномены, присущие тому или иному конкретному месту. Солнечное тепло, к примеру, воздействует на поверхность земли и на окружающий ее воздух, и колебания температуры влияют на многое, включая зарождение бурь и штормов в определенных участках атмосферы.

— Под влиянием определенных условий — температуры, ветров, атмосферного давления — в определенный момент может создаваться совершенно определенная ситуация. Вызывающая дождь, грозу…

Перечисляя, Барруль тычет желтым от никотина пальцем в разные клетки шахматной доски. Рохелио Тисон, подавшись вперед, внимательно слушает. Снова оглядывает людей в кафе. И говорит, понизив голос:

— Вы хотите сказать, что это может вызвать также и убийство, и падение бомбы? Или то и другое сразу?

— Ничего подобного я не хочу сказать. Однако это возможно. Возможно все, пока не доказано обратное. Современная наука ежедневно удивляет новыми открытиями. И где границы познания, нам неведомо.

Он вздергивает брови, как бы уклоняясь от личной ответственности. Потом протягивает руку к струйке дыма, отвесно тянущейся с конца сигары, зажатой между пальцами комиссара, протыкает ее и ждет, когда спирали и завитки вновь станут прямой линией. Вот, скажем, взять ветер. Движущийся воздух. Комиссар, помнится, говорил о том, что он разный в разных частях города. Недавние исследования ветров и бризов позволили предположить, что за сутки бриз совершает полный оборот: в Северном полушарии — по часовой стрелке, в Южном — против. А это в свою очередь позволяет установить постоянную взаимосвязь между бризами, конкретными участками, атмосферным давлением и силой ветра. Сочетание постоянных и периодических факторов с факторами узколокальными, крайне непродолжительными по времени и с неизвестной пока периодичностью. Накопление подобных обстоятельств приводит к неким результатам… Тисон следит за его мыслью?

— Пытаюсь по мере сил, — отвечает тот.

Барруль достает из кармана своего давно немодного сюртука табакерку и поигрывает ею, не открывая.

— Если принять вашу гипотезу, то в таком городе, как наш, возможно все. Кадис — корабль посреди моря и в точке пересечения ветров. Даже улицы здесь проложены, даже дома построены с таким расчетом, чтобы отгораживаться от них, перенаправлять их и гасить. Вы говорили о ветрах, о звуках… Даже о запахах… Все это существует в воздухе. В атмосфере.

Комиссар снова смотрит на съеденные фигуры по обе стороны доски. Потом задумчиво снимает белого короля и ставит рядом с ними.

— Следует понимать так, что убийства семи молодых женщин были последствиями атмосферных явлений?

— Почему бы и нет? Доказано, что определенные ветры в зависимости от степени своей влажности и температуры прямо влияют на наши гуморы, горяча темперамент. Случаи буйного помешательства или убийства чаще встречаются в местах, подвергающихся их постоянному или периодическому воздействию. О, как мало мы знаем о самых темных безднах, таящихся в душе человеческой!

Профессор наконец открыл крышечку, взял понюшку рапе и негромко, аккуратно, с видимым удовольствием чихнул.

— Все это, конечно, очень зыбко, очень неопределенно, — продолжает он, стряхивая пылинки табака с жилета. — Я ведь не ученый. Однако любой всеобщий закон природы приложим к явлению самого ничтожного масштаба… То, что справедливо для континента или океана, справедливо и для улицы Кадиса.

Теперь уже Тисон упирает палец в клетку, на которой стоял прежде белый король.

— Предположим, профессор, что есть такие географические точки, конкретные места, где периоды действия физических явлений сохраняют взаимосвязь или сочетаются в ином виде — не так, как в других…

Он обрывает фразу, приглашая Барруля самому завершить ее. Тот, снова вертя в пальцах табакерку, поворачивает голову, разглядывает людей в патио. С задумчивым видом. Почтительно приближается официант, решив, что подзывают, но Тисон взглядом отсылает его.

— Ну хорошо, — поразмышляв еще немного, отвечает наконец Барруль. — Не мы с вами первые задумались об этом. Декарт понимал мир как plenum, то есть некую совокупность, либо созданную, либо состоящую из тончайшей материи с маленькими отверстиями внутри… Они подобны ячейкам сот, и вокруг них вращается материя.

— Повторите, пожалуйста, дон Иполито. Только медленно.

Барруль прячет табакерку. Он взглянул на комиссара, а теперь вновь опускает глаза на шахматную доску.

— Я мало что могу добавить к сказанному. Речь идет о каких-то местах, чьи физические свойства отличаются от прочих. Назовем их вихрями.

— Вихрями?

— Да. По сравнению с размерами вселенной можно говорить о микроскопических размерах мест, где происходит… Или не происходит. Или происходит иначе…

Пауза. Барруль, похоже, размышляет над собственными словами, обнаружив в них неожиданную перспективу. Потом раздвигает губы в задумчивую улыбку, обнаруживая желтоватый лошадиный оскал.

— Особые места, воздействующие на мир, — заключает он. — На людей, на предметы, на движение планет, на…

И снова, как бы не решаясь сказать больше, осекается. Тисон, посасывавший сигару, вынимает ее изо рта.

— На жизнь и смерть? На траекторию полета бомбы?

Профессор теперь глядит на него с озабоченным видом, словно чувствует, что зашел слишком далеко. Или вот-вот зайдет.

— Послушайте, комиссар. Не стройте на мой счет иллюзий. Вам нужен настоящий ученый. Я же — всего-навсего читатель. Из любопытства ознакомившийся с тем и сем… Я говорю по памяти и наверняка допускаю ошибки. В Кадисе, без сомнения, найдутся…