Осада, или Шахматы со смертью - Перес-Реверте Артуро - Страница 110

В мрачном смешке комиссара можно расслышать все, что угодно, кроме приязни. На самом деле, предупреждает он миг спустя, я смеюсь над собственной тенью. Над тем портретом, который нечаянно или намеренно принялся было набрасывать его спутник.

— Темные глубины, говорите…

— Да. Говорю. У вас, у меня, у кого угодно.

Внезапно Тисон чувствует потребность оправдаться. Жгучую потребность.

— У меня была дочь, профессор.

Нетерпеливо ткнув кончиком трости в землю, он резко останавливается. Глухая ярость закипает в нем, пронизывает до кончиков волос. Дрожь ненависти и внутреннего раздрая сотрясает все тело. Барруль, едва лишь зазвучал этот искаженный ненавистью голос, смотрит на комиссара иначе — с удивлением.

— Знаю… — бормочет он со внезапным смущением. — Несчастье… да… Я слышал об этом.

— Она была совсем еще девочкой… И теперь, когда я вижу эти истерзанные тела…

Услышав это, профессор едва ли не с ужасом прерывает комиссара, вскинув руку:

— Не хочу, чтобы вы говорили об этом. Я вам запрещаю.

Теперь черед удивляться настает Тисону однако он не произносит ни слова. Останавливается, смотрит на Барруля, безмолвно требуя объяснений. Тот вроде бы намеревается продолжить путь, но не трогается с места.

— Я слишком высоко ценю вашу дружбу, — неохотно, через силу произносит он наконец. — Хотя применительно к вам слово «дружба» можно употребить лишь условно… Скажем так — я слишком дорожу вашим обществом. И покончим на этом, хорошо?

— Как вам будет угодно.

— Вы, комиссар, из числа тех людей, которые никогда не прощают другим однажды проявленной слабости. И я не верю, что если, поддавшись давлению обстоятельств, вы чересчур разоткровенничаетесь передо мной, вам самому это понравится. Я имею в виду вашу жизнь… Ваши семейные дела…

Выговорившись и не дождавшись отклика, Барруль еще мгновение стоит в задумчивости и как будто сам размышляет над убедительностью своих резонов.

— Я не хочу лишиться такого партнера по шахматам.

— Вы правы, — отвечает Тисон.

— Разумеется, прав. Как почти всегда. Но сейчас я не только прав, но и очень голоден. Так что сделайте милость, пригласите меня на порцию омлета и поднесите чем-нибудь запить его. Сегодня я более чем заслужил стакан вина.

Барруль делает шаг вперед, но Тисон не следует за профессором. Вперив взгляд куда-то вверх, он стоит неподвижно — возле дома на углу улицы Сан-Мигель. Лепное украшение на фронтоне под крышей изображает архангела, мечом поражающего сатану.

— Смотрите… Вы ничего не замечаете?

Барруль глядит на него удивленно. Потом, проследив за взглядом комиссара, поднимает глаза на барельеф.

— Нет, ничего.

— Уверены?

— Вполне.

Рохелио Тисон, во внезапном озарении ухватив суть дела, спрашивает себя, что было прежде, что потом: он сначала взглянул на архангела, а уж потом появилось то ощущение, которое он отыскивал сегодня целое утро? Или оно, зловещее и хорошо знакомое, уже было заключено в картине, представшей его глазам? И он уверен, что пусть на краткий миг, но все же сумел проникнуть в то пространство, где самый состав воздуха, звуки и запахи — комиссар явственно ощущает совершеннейшее их отсутствие, — стремительно чередуясь, растворяются в вакууме вплоть до полного исчезновения.

— Да что с вами, Тисон? Что случилось?

И даже голос Барруля приходит поначалу словно бы издалека и как будто искажен неимоверным расстоянием. Случилось то, что я сию минуту прошел через один из ваших проклятых вихрей, пытается ответить комиссар. Или как их там. Но вместо слов он подбородком показывает на изображение святого Михаила-архангела, а потом озирается по сторонам, вглядывается в соседние здания, в перекресток, пытаясь накрепко запечатлеть это пространство и в мозгу, и во всех пяти чувствах.

— А-а, вы меня разыгрываете! — понимает профессор.

Но расплывшееся было в улыбку лицо перекашивает гримаса, когда он наталкивается взглядом на ледяные глаза комиссара.

— Здесь?

И, не дожидаясь ответа, вплотную подходит к Тисону и смотрит туда же, куда и он, — сперва вверх, потом по сторонам. Затем в растерянности качает головой:

— Бесполезно, комиссар. Боюсь, что только вы один… — И, вдруг осекшись, смотрит снова. — Как жаль, что вы отпустили своего помощника с инструментами… Вот сейчас бы они пригодились.

Тисон жестом просит его замолчать. Он стоит, не шевелясь, глядя вверх. Но наитие прошло — он уже ничего не ощущает. Перед ним — статуя Михаила-архангела в нише и крутой спуск Мурги. Все как всегда в шесть вечера любого дня. Тем не менее это было. Было, без сомнения. На мгновение он перешагнул порог неведомого и уже знакомого вакуума.

— Должно быть, я схожу с ума, — говорит он наконец.

И ловит на себе обеспокоенный взгляд профессора:

— Что мелете-то, а?..

— Вы раньше высказали то же предположение, но другими словами.

Тисон очень медленно идет по кругу, не переставая пытливо вглядываться в окрестные дома, но при этом тростью ощупывая перед собой землю, как слепой.

— Вы сказали как-то раз…

И замолкает, припоминая, что же сказал профессор. Не хотел бы я сейчас увидеть себя в зеркале, думает он, заметив, с каким выражением смотрит на него Барруль. И тем не менее в голове у него внезапно просветлело, что-то вдруг сделалось понятно. Будто из тьмы всплыли — разодранная плоть женщины, пустоты, молчания… И ведь сегодня тоже дует левантинец.

— Надо бы у французов спросить! Вот что вы сказали, профессор. Помните?

— Нет, не помню. Но раз вы говорите…

Комиссар рассеянно кивает, не вслушиваясь в его слова. Он ведет диалог с самим собой. Кажется, будто вознесший меч архангел наблюдает за ним из своей ниши с усмешкой. Такой же, как та, угрюмая и безнадежная, что, подобно удару хлыста, скользит сейчас по лицу комиссара Тисона.

— Очень может быть, что вы попали в самую точку, профессор… Наверно, пришло время спросить.

Вечер субботы. Оживленная толпа, выйдя из театра, по улице Новена втекает на Калье-Анча, обсуждает только что окончившееся представление. За вынесенным наружу столиком кафе, излюбленного моряками и эмигрантами, Пепе Лобо и его помощник Рикардо Маранья молча созерцают это дефиле. Корсары — да, они снова получили право официально именоваться так, ибо «Кулебре» пять дней назад возвращено каперское свидетельство, — сошли на берег утром и теперь вот сидят за столиком перед керамической бутылкой голландского джина, опорожненной больше чем наполовину. В свете фонарей по главной улице Кадиса шествует мимо них нарядная толпа — сюртуки, фраки, рединготы, плащи по лондонской и парижской моде; часовые цепочки и перстни, меховые дамские пелеринки и кружевные шали; но также виднеются кое-где суконные береты и широкополые шляпы с низкой тульей, короткие куртки, отделанные раковинами и с серебряными песетами вместо пуговиц, замшевые панталоны, баскины с бахромой или с вышивкой в виде плодов земляничного дерева, тонкого сукна плащи и накидки — это люди низкого звания возвращаются к себе в кварталы Винья или Ментидеро. Множество красивых женщин из всех сословий. Здесь же, разумеется, и депутаты кортесов, и более или менее зажиточные эмигранты, и блещущие плюмажами, эполетами, галунами офицеры — ополченских батальонов, испанской и английской регулярных армий. С тех пор как несколько месяцев назад кортесы приняли решение вновь открыть театры, вечерние спектакли — единственный вид публичных развлечений — как магнитом притягивают в ложи и кресла кадисский бомонд, как и пламенных поклонников Мельпомены из простонародья, заполняющих раек и галереи. Поскольку представления начинаются рано, вечер еще, можно сказать, только начинается, а погода для этого времени года превосходная, то большая часть гуляющих не спешит поднимать паруса: людей с положением и деньгами ждут пирушки, вечеринки, ломберные столы, а бедноту и любителей непритязательных досугов — таверны, где дешевое вино рекой, халео [43]с кастаньетами и гитарами.

43

Халео — андалузские песня и танец.