Частное расследование - Келлерман Джонатан - Страница 40

— А как же она? — спросила она. — Эта учительница.

Эта учительницаЯ говорил ей, что Линда работает директором школы.

Понижение в должности в угоду собственному самолюбию.

Я сказал.

— Она в Техасе. На неопределенное время — болен отец.

— Вот как. Печально это слышать. Что-то серьезное?

— Сердце Дела его не слишком хороши.

Она повернулась лицом ко мне, опять часто мигая. Вспомнила о засоренных артериях собственного отца? А может, была виновата пыль?

— Алекс, — сказала она, — я не хочу... Знаю, что не имею праваспрашивать тебя об этом, но какая у вас с ней договоренность?

Я подошел к верстаку, оперся на него обеими руками и стал смотреть на потолок из рифленой стали.

— Нет никакой договоренности, — ответил я. — Мы с ней друзья.

— Она расстроится из-за этого?

— Не думаю, чтобы это заставило ее разразиться радостным воплем, но я не собираюсь подавать письменный рапорт.

Злость, прозвучавшая в моем голосе, заставила ее схватиться за край верстака.

Я сказал:

— Послушай, извини меня. Просто сейчас столько всего навалилось на мою голову, и я сам чувствую, что... увяз. Не из-за нее — может, лишь в какой-то мере. Но главным образом из-за нас с тобой. Из-за того, что мы вдруг, нежданно-негаданно оказались вместе. Как это было в последний раз... Черт, сколько же прошло времени? Два года?

— Двадцать пять месяцев, — уточнила она. — Но кто считает? — Она положила голову мне на грудь, тронула за ухо, тронула за шею.

— Могло бы быть и двадцать пять часов, — заметил я. — Или двадцать пять лет.

Она глубоко вздохнула.

— Мы подходимдруг другу, — сказала она. — Я просто забыла, насколько хорошо подходим.

Она подошла, подняла руки и положила их мне на плечи.

— Алекс, то, что у нас с тобой было, — это как татуировка. Придется очень глубоко резать, чтобы от этого избавиться.

— А я представлял себе рыболовные крючки. И каково их выдергивать.

Она поморщилась и потрогала свою руку.

Я добавил:

— Выбирай ту аналогию, которая тебе больше импонирует. И в том и в другом случае будет очень больно.

Мы молча смотрели друг на друга, пытаясь смягчить молчание улыбками, но нам это не удалось.

Она сказала:

— Это могло бы когда-нибудь повториться, Алекс, — разве нет?

Ответы переполняли мою голову — разноголосица ответов, противоречивое бормотание. Прежде чем я успел выбрать причину, она прошептала:

— Давай хотя бы думатьоб этом. Что мы теряем, если будем думатьоб этом?

Я ответил:

— Даже если бы я хотел, то не мог бы об этом не думать. Тебе принадлежит слишком большая часть меня.

Ее глаза наполнились слезами.

— Я возьму то, что смогу получить.

Я заявил:

— Счастливо тебе резать, — и пошел к выходу. Она окликнула меня по имени.

Я остановился и оглянулся. Она стояла, уперев руки в бока, с гримасой готовой расплакаться маленькой девочки, от которой женщины, как мне кажется, не избавляются даже с возрастом. Прелюдия к слезам передается, по всей вероятности, через хромосому X. Прежде чем разверзлись хляби небесные, она рывком опустила на глаза очки, взяла напильник, повернулась ко мне спиной и принялась за работу.

Я ушел, сопровождаемый тем же шелестящим ритмом самбы, под который проснулся. Желания танцевать я не испытывал.

Зная, что надо заполнить день чем-то безличным — иначе сойду с ума, — я поехал в Биомедицинскую библиотеку университета поискать справочный материал для монографии. Я нашел массу вещей, которые выглядели многообещающе на дисплее компьютера, но относящегося к теме оказалось мало. К полудню я выработал массу теплоты, очень мало света и понял, что пора впрягаться и браться за обработку своих собственных данных.

Вместо этого я прямо из библиотеки позвонил по автомату в телефонную службу — узнать, кто мне звонил. Из Сан-Лабрадора не звонили, было шесть других звонков, ничего срочного. Я ответил на все. Потом поехал в Уэствуд-Вилледж, переплатил за парковку, нашел кафе, выдававшее себя за ресторан, и стал читать газету, одновременно пытаясь прожевать похожий на резину гамбургер.

Ко времени возвращения домой мне удалось протолкнуть день до трех часов пополудни. Я сходил к пруду. Икры немного прибавилось, но рыбки все еще казались вялыми. Я даже засомневался, все ли с ними в порядке, потому что где-то читал, что они могут и покалечиться в судорогах страсти.

Меняется лишь спортивная форма, а сама игра — никогда.

Я покормил их, подобрал сухие листья. Двадцать минут четвертого. Слегка повозился по хозяйству — это заняло еще полчаса.

Когда все предлоги для отсрочки кончились, я пошел в кабинет, вытащил рукопись и принялся за работу. Дело пошло хорошо. Когда я наконец поднял голову от рукописи, то оказалось, что прошло почти два часа.

Я подумал о Робин. Ты ведь знаешь, как это бывает: стоит втянуться, и уже не остановишься.Мы подходим друг другу...

Импульс одиночества — вот что толкает нас друг к другу.

Рыболовные крючки.

Работать, работать.

Защита усердием в нудной работе.

Я сделал над собой усилие и взял ручку. Продолжал работать, пока не кончились все слова и в груди не стало тесно. Было семь часов, когда я поднялся из-за стола, и раздавшийся телефонный звонок обрадовал меня.

— Доктор Делавэр, это Джоан из вашей телефонной службы. Вам звонит какая-то Мелисса Дикинсон. Говорит, что у нее к вам крайне срочное дело.

— Соедините, пожалуйста.

Щелк.

— Доктор Делавэр!

— Что случилось, Мелисса?

— Это мама!

— Что с ней?

— Она исчезла!Боже мой, пожалуйста, помогитемне. Я не знаю-что-делать!

— Подожди, Мелисса. Говори медленнее и скажи мне точно, что произошло.

— Она исчезла!Ее нет! Я не могу ее найти нигде— ни на участке,ни в одной из комнат. Я искала— мы все искали— и ее здесь нет! Пожалуйста, доктор Делавэр...

— Сколько времени ее уже нет, Мелисса?

— С половины третьего! Она уехала в клинику — у нее там в три часа занятия в группе, должна была вернуться к половине шестого, а сейчас уже четыре минуты восьмого, и онитоже не знают, где она. Боже мой!

— Кто «они»?

— Клиника. Эти Гэбни. Она туда поехала — у нее занятия в группе... с трех до... пяти. Обычно она ездит с Доном... или с кем-нибудь еще. Однажды я ее отвозила, но в этот раз... — Она задыхалась, судорожно глотала воздух.

Я сказал:

— Если ты чувствуешь, что сбиваешься с дыхания, найди бумажный пакет и медленно дыши в него.

— Нет... нет, я в порядке. Должна рассказать вам... все.

— Я тебя слушаю.

— Да-да. На чем я остановилась? О Боже...

— Обычно она ездит с кем-нибудь, но в этот раз...

— Она должна была ехать с ним — с Доном, — но решила, что поедет одна!Настаивала на этом! Я сказала ей, что не думаю, что это разумно... Но она заупрямилась— повторяла, что справится, но не смогла! Я знала,что она не сможет, и была права — она не справилась!Но я не хочу, чтобы я была права, доктор Делавэр. Мне не важно, права я или нет, вышло по-моему или нет, вообще ничего не важно! Боже мой, я просто хочу, чтобы она вернулась,хочу, чтобы с ней ничего не случилось!

— Она вообще не появлялась в клинике?

— Нет! И они позвонили нам только в четыре часа и сказали, что ее не было. Они должны были позвонить сразу, правда?

— Сколько нужно времени, чтобы доехать до клиники?

— Двадцать минут. Самое большее. Она выезжала за полчаса, этого более чем достаточно. Они должны были понять, когда она не... Если бы они позвонили сразу же, мы бы сразу и начали ее искать. А теперь ее нет уже больше четырех часов.Господи!

— Может быть такое, — спросил я, — что по дороге она передумала и поехала куда-нибудь еще вместо клиники?

—  Куда?Куда она могла поехать?