Частное расследование - Келлерман Джонатан - Страница 47

Я сказал:

— Послушайте, пока ведь действительно нет никаких оснований считать, что произошло что-нибудь страшное. У нее могло что-то случиться с машиной. Или она просто решила немножко размяться, расправить крылышки. Тот факт, что она предпочла ехать сюда самостоятельно, по-моему, указывает именно на это.

— Значит, возвращение этого типа вас совершенно не беспокоит? А вдруг все шесть месяцев он подкарауливал ее?

— Вы часто бывали в этом доме. Когда вы с миссис Рэмп прогуливались вокруг квартала, вы хоть раз видели его? Его или кого-то другого?

— Нет, но я и не могла бы. Мое внимание было сосредоточено на ней.

— Даже и в этом случае, — сказал я. — Сан-Лабрадор не такое место, где можно безнаказанно кого-то подкарауливать. На улицах нет ни людей, ни машин, как будто специально, чтобы чужаки сразу бросались в глаза. А полиция работает как частная служба охраны. Специализируется на высматривании чужих.

— Согласна с вами. Но что, если он не просто сидел или слонялся увсех на виду? Что, если он проезжал на машине — не каждый день, а время от времени? И в разное время дня. В надежде случайно увидеть ее. А сегодня ему это удалось — он засек ее, когда она выезжала из дома одна, и поехал за ней. Или, может быть, это был вовсе не он, а кто-то, кого он нанял — как тогда. Так что для меня его алиби не имеет абсолютно никакого значения. А тот человек, который был тогда фактически исполнителем, — тот, кому Макклоски заплатил? Может, он тоже снова в городе?

— Мелвин Финдли, — уточнил я. — Это не тот человек, которому я поручил бы такую работу.

— Что вы хотите этим сказать?

— Чернокожий, разъезжающий по Сан-Лабрадору без очень уважительной причины, не продержался бы и двух минут. А Финдли ведь уже сидел как наемный исполнитель. Трудно себе представить, что он настолько глуп, чтобы еще раз пойти на такое дело.

— Возможно. — Она вздохнула. — Надеюсь, вы правы. Но я изучала работу преступного разума и уже давно отказалась от попыток вообще что-либо предполагать относительно человеческих возможностей.

— Кстати, раз уж мы говорим о преступном разуме. Миссис Рэмп вам когда-нибудь говорила, что за зуб имел на нее Макклоски?

Она сняла очки, побарабанила пальцами по столу, подобрала с поверхности стола какую-то ворсинку и стряхнула ее в сторону.

— Нет, не говорила. Потому что не знала. Не имела ни малейшего представления, почему он так ее ненавидел. Когда-то у них был роман, но они расстались друзьями. Она была совершенно сбита с толку. И оттого что она не знала и не могла понять, ей было еще хуже. Я очень долго работала с ней над этим.

Она побарабанила еще немного.

— Это совсем не характерно для нее. Она всегда была послушной пациенткой, никогда не отходила от плана. Даже если случилась всего лишь поломка машины. Я представляю ее себе заблудившейся где-то, поддавшейся панике и потерявшей контроль над собой.

— Она носит при себе лекарство?

— Должна носить — ей предписано всегда иметь при себе транквизон.

— Судя по тому, что я видел, она умеет им пользоваться.

Она пристально посмотрела на меня и улыбнулась, не разжимая губ.

— А вы большой оптимист, доктор Делавэр.

Я улыбнулся в ответ.

— Это находит на меня по ночам.

Линии ее лица смягчились. На какое-то мгновение я подумал, что наконец-то увижу, какие у нее зубы. Но она поморщилась и сказала:

— Извините меня, я немного устала. Надо еще кое-что сделать.

Она потянулась к телефону, набрала на кнопках 911. Когда телефонистка ответила, она отрекомендовалась врачом Джины Рэмп и попросила соединить ее с начальником полиции.

Пока ее соединяли, я сказал:

— Его фамилия Чикеринг.

Она кивнула, подняла вверх указательный палец и заговорила:

— Начальник полиции Чикеринг? С вами говорит доктор Урсула Каннингэм-Гэбни, лечащий врач Джины Рэмп... нет... ничего... да, конечно... да, разумеется. Сегодня, в три часа дня... Нет, не появилась, и я... нет, абсолютно ничего... нет, ни в малейшей степени. — Выражение досады на лице. — Мистер Чикеринг, уверяю вас, она полностьюсохраняла все свои умственные и физические способности. Абсолютно... нет, совсем нет... Мне не кажется, что это разумно и необходимо... нет, уверяю вас, она была совершенно нормальна... да. Да, понимаю... простите, сэр, есть одно соображение, которое вы, возможно, захотите принять в расчет. Тот, человек, который напал на нее... нет, я не его имею в виду. Тот, кто фактически плеснул на нее кислотой. Финдли. Мелвин Финдли — его нашли?.. Ах, вот как. Понятно... да, конечно. Благодарю вас, сэр.

Она положила трубку и покачала головой.

— Финдли мертв. Умер в тюрьме несколько лет назад. Чикеринг даже обиделся, что я спросила, — наверно, думает, что я хочу умалить его профессиональные способности.

— Мне показалось, он ставит под вопрос умственную стабильность Джины.

У нее на лице появилось выражение неудовольствия.

— Он хотел знать, все ли у нее дома,— как вам нравится такой пассаж? — Она закатила глаза. — Я даже думаю, что он хотелуслышать от меня, что она сумасшедшая. Как будто это сделает ее исчезновение оправданным.

— На тот случай, если он ее не найдет. В конце концов, кто может отвечать за действия сумасшедшей женщины?

Я был готов держать пари, что ее красота расцвела поздно.

Она мигнула еще несколько раз. Опустила взгляд на крышку стола и позволила маске суровости соскользнуть с лица. На мгновение передо мной появилась близорукая девчушка. Она подрастает, интеллектом превосходя своих родителей. Не вписываясь в их мир. Вот она сидит у себя в комнате, читает и думает о том, сможет ли она вообще когда-нибудь, куда-нибудь вписаться.

— Отвечаем мы, — сказала она. — Мы взяли на себя ответственность за них. И вот сидим тут совершенно без толку.

Ее лицо выражало разочарование, недовольство собой. Мои глаза остановились на эстампе Кассатт.

Она это заметила и, казалось, еще больше напряглась.

— Чудесная вещь, не правда ли?

— Да, чудесная.

— Кассатт была гениальной художницей. Выразительность потрясающая, особенно в том, как она передавала самую сущность детских образов.

— Я слышал, что она не любила детей.

— Вот как?

— Давно у вас этот эстамп?

— Довольно давно. — Она дотронулась до волос. Улыбнувшись еще одной неразомкнутой улыбкой. — Вы ведь пришли не для того, чтобы поговорить об искусстве. Чем еще я могу быть вам полезной?

— Подумайте, нет ли еще каких-то психологических факторов, которые могли бы объяснить исчезновение Джины?

— Например?

— Диссоциативные эпизоды — амнезия, уходы. Не могло ли с ней случиться что-то вроде отключения, и она где-то там бродит, не сознавая, кто она?

Она немного подумала.

— У нее в истории болезни нет ничего подобного. Ее "я" совершенно не нарушено — поразительно, если подумаешь, что ей пришлось пережить. Надо сказать, что я всегда думала о ней как об одной из наиболее здравомыслящихмоих больных, страдающих агорафобией. Учитывая происхождение ее симптомов. У некоторых даже и не поймешь, как все начинается, — нет никакой конкретной травмы, на которую можно сослаться. Но в ее случае симптомы проявились после огромного физического и эмоционального стресса. Многократные операции, длительные периоды времени, когда ей предписывался постельный режим для заживления лица — агорафобия по предписанию врачей, если хотите. Прибавьте к этому тот факт, что нападение имело место как раз тогда, когда она вышла из дома, так что какое-то иное поведение с ее стороны было бы почти противоречащим здравому смыслу. Это верно даже с точки зрения биологии — выдаются же данные, показывающие наличие реальных структурных изменений в среднем мозге после травмы.

— Это понятно, — согласился я. — Может статься, мы так и не узнаем, что произошло на самом деле, — даже после того, как она объявится.

— Что вы хотите этим сказать?