Дикие ночи - Коллар Сирил - Страница 25

Лора говорит каким-то странным фальцетом, тоном маленькой девочки:

— Алло, алло, это Кароль, алло… алло, послушай, мне хочется взять тебя в рот… алло… ха-ха-ха!., алло, алло… (Конец.)

— Алло, алло, играем на вашу жизнь… Ваша судьба в ваших собственных руках, дорогой мой… Слушай, у тебя есть выбор: ты выиграешь либо жизнь, либо ад, пропасть, смерть, они перед тобой, ты их уже сейчас видишь перед собой… Могу сказать, что смерть отметила своей печатью твое лицо, так что давай, действуй быстро, а то я очень боюсь, просто ужасно боюсь, и не думай, что это шантаж, я действительно читаю смерть в чертах твоего лица, я вижу… Я объясню тебе все о тебе самом, потому что ты мне небезразличен, за твоим падением последует мое собственное… (Конец.)

После одурманенной, наркотической ночи эти телефонные послания тоже своего рода наркотик: слова летят над городом, из одного округа в другой, резкий тон в конце каждого сообщения, угрозы. А вдруг Лора права? Она ведь осмеливается говорить то, что не решался сказать мне никто. Друзья меня обхаживают, подбадривают; она же видит мои слабости и «выхаркивает» их мне в лицо. Я предал ее; она поверила в любовь, первую любовь в своей жизни, я же искал только искупления, нескольких мгновений покоя и безопасности.

Я тону, пропадаю, впадаю в отчаяние. Я несу на себе смерть, она давит мне на плечи. Я пью кофе и звоню, звоню, бесконечно кручу диск телефона, все равно кому. Потом набираю номер матери. Она не узнает мой голос, и я объясняю, что хочу сбежать из своей квартиры, от телефона, особенно от этого проклятого аппарата, который почему-то решает вопросы жизни и смерти, предрекает разрушения и болезни, распространение вируса. Мне плохо, я качусь вниз, и Лора знает об этом, она сказала мне, она угрожала, что перестанет поддерживать меня. А вдруг она говорила правду? Мама молча слушает. Я говорю:

— Кто слышит меня, кто слушает? Вот ты, ты меня слушаешь?

— Приходи к нам обедать, тебе полезно будет проветриться и подумать о чем-нибудь другом.

Серый асфальт дороги стал белым от высохшей соли, которой посыпают мостовые, чтобы быстрее таял снег. У меня болят глаза, и я надеваю темные очки. Я всегда езжу очень быстро, как будто веду бой со временем. Задние колеса моей машины заносит на поворотах склона, проходящего через лес Фос-Репоз. Между стволами деревьев проглядывает белое гладкое пространство. Двадцать лет назад я играл в этом лесу с Вильямом. Мы прислонили наши велосипеды к деревьям, в этот момент к нам подошел какой-то взрослый парень: ему было, наверное, восемнадцать или девятнадцать лет, хотя для нас он был человеком без возраста. Он был мягким и спокойным и сказал нам, что его отец работает на фабрике по производству трусов. Он спросил, какое белье носим мы с Вильямом. Может быть, мы согласимся сказать? Ну конечно, почему бы и нет, но мы этого просто не знаем. Ну, значит, нужно взглянуть на этикетки, все очень просто. Он расстегнул наши брючки, спустил их до колен и стал разглядывать этикетки: мои трусики были фирмы «Эминанс».

Говорить… но о чем? Делать вид, что я жду и верю в чудесное освобождение, произведения искусства, сотворенные самой жизнью? Моя мама была очень красивой женщиной. В шестьдесят шесть в ней еще была видна «порода» и «класс», но кого, каких зрителей, чью любовь, чью внутреннюю потребность могли удовлетворить ее достоинства?

Большой дом пуст. Пуст, как всегда, так было со времен его постройки, когда я был совсем маленьким. Но мама встречает меня по-настоящему тепло и нежно. Как странно: теплая пустота, серьезная веселость.

Мама говорит:

— Господи, да что такого ты нашел в этой девушке, что впадаешь из-за нее в такое состояние?

— А ты бы предпочла, чтобы я был с парнем?

— Меня это не касается. Мы всегда предоставляли тебе неограниченную свободу!

В конце концов, может быть, вселенная разума такая же плоская, как Ойкумена древних географов; в центре ее не Иерусалим, а Лора, ее любовь, вирус, нити, привязывающие меня к жизни. Все так перемешалось: вокруг моей terra incognita тайные пороки, скрывшееся за тучами солнце, надежды, у которых нет будущего.

Я сбежал из дому, зная, что мое отсутствие продлится не больше нескольких часов, я вновь открою дверь своей квартиры, добегу до автоответчика, чтобы взглянуть на красную цифру в окошечке и услышать голос — голос любви или ненависти, спокойствия или бури, голос моего личного «метеоролога».

Пока я обедал с мамой, Лора звонила десять раз. Я сажусь и включаю пленку: теперь я слышу серьезный мальчишеский голос.

— Алло, алло, у тебя целый час было занято!.. (Конец.)

Внезапно она начинает говорить своим, «нормальным» голосом:

— Слушай, если ты дома, ответь мне, прошу тебя, я должна успокоиться, я только что говорила по телефону с твоей мамой, она сказала, что ты придешь к ней обедать, значит, ты дома, если, конечно, не отправился уже к ним… Будь хорошим, ответь мне… Алло… (Конец.)

— Алло, ответь, мне, правда, кажется, что ты уже умер, я начинаю беспокоиться, это не должно было произойти так скоро. Ну ладно, я позвоню твоей матери и скажу ей, что ты умер, может быть, ей это понравится… Алло!.. Алло, алло, алло… Алло, алло, алло, алло… Так кто у кого обедает или не обедает, а?.. Ты что, подобрал в ресторане китайчонка или еще кого-нибудь похуже?.. Или тебе перерезали глотку… А что, это неплохая идея!.. Скажем, тебя зарезал педик на улице… Ответь же, это в твоих интересах, обещаю, что не продержу тебя у телефона час, я знаю, как ты это ненавидишь… А если ты боишься чего-то другого, будь настороже, умоляю тебя, не совершай ошибок, сейчас происходят очень странные вещи, ты выбрал не тот путь, твое положение поистине ужасно… Меня просто убивает, что есть такие слабаки, как ты, такие ничтожества!.. Ты не выиграешь, не победишь: даже если ты решишь работать, ничего, кроме дерьма, не произведешь… Я вообще считаю, что ты в этой жизни сделал уже все, что мог: ставил свет на нескольких фильмах, написал сценарий… Тебе больше нечего делать — разве что мастурбировать с педиками, но это, ты сам понимаешь, несерьезно, уж извини… Ну так что, ты подойдешь к телефону или нет, черт бы тебя побрал?! Я ужасно злюсь, просто из себя выхожу из-за тебя, реветь хочется. Я не люблю быть злой с тобой, на самом деле мне тебя жалко, а ведь нет ничего хуже жалости. Ты слаб, и я могу этим воспользоваться. Ты ни на что не способен, кроме своей работы, а это ужасно мало… Чем дольше ты не отвечаешь, тем слабее становишься!.. (Конец.)

— Хуже всего то, что, пока ты мне не ответишь, я буду звонить, твоя линия будет занята весь день, всю ночь, завтра, послезавтра, пока я до тебя не доберусь, так что если у Скорсезе или «Метро-Голдвин-Майер» появится для тебя работа, они до тебя не дозвонятся, уж извини… Послушай еще раз мое первое сообщение, все произойдет именно так, как я предсказываю. Ты удивишься, когда это случится. Ты… ты безвольный и мягкотелый, мой дорогой… проснись, проснись, защищайся… Чем ты равнодушней, тем сильнее я злюсь, это же естественно… Позавчера вечером, когда ты приходил ко мне, я была бы рада, если бы ты не явился, правда: ты был слишком жалок и ни на что не способен. Ты разбудил мою ненависть. В любом случае ты пропал, что бы ты ни делал: или ты сдохнешь через шесть месяцев, или жизнь твоя превратится в ад, я об этом позабочусь… если же ты выберешь любовь, любовь с большой буквы, вернутся спокойствие и безопасность, все будет хорошо — и с работой, и со здоровьем, и со всем остальным… (Конец.)

Голос Лоры ломается, она почти плачет:

— Умоляю, ответь мне, ты пугаешь меня… о!.. как ты меня пугаешь… Я боюсь, а тебя нет, ты не хочешь быть дома для меня… Не оставляй меня одну с этим ужасом, не заставляй быть злой… Не вынуждай меня… (Конец.)