Дикие ночи - Коллар Сирил - Страница 32

Я должен снимать репортаж о ньяме-ньяме. Это такой танец, что-то вроде хореографического кун-фу, исполняемого абиджанскими хулиганами. Банда из одного квартала встречается с бандой из другого, и они танцуют, вместо того чтобы драться.

У меня свидание с Сирики на террасе отеля «Кокоди». Он маленький, молодой, с лысеющим лбом и уже работал с европейцами над документальными съемками. Он говорит продюсеру:

— Я стою дороже других, но вы можете потребовать от меня чего угодно, и я вам это достану!

Продюсер колеблется, но я советую ему нанять африканца.

На следующий день Сирики организовал мне встречу с двумя шефами банд из Трешвиля и Аджаме. Мы оказываемся в зарослях маки недалеко от моего отеля, договариваемся устроить свидание между двумя бандами три дня спустя на автовокзале Трешвиля. Они будут танцевать ньяму-ньяму, а я буду снимать.

А пока я снимаю город, контраст между нищетой и роскошью, покосившиеся крыши бидонвиля прямо под башней отеля «Ивуар». Я беру интервью у главарей банд, у танцоров, молодых негодяев, говорящих между собой на жаргоне нуши. Они напоминают о нищете, о бедных иммигрантах из Буркина-Фассо, которые крадут, чтобы выжить, а местные жители наказывают их, вбивая в черепа длинные гвозди.

Начался сезон дождей. Я еду под низвергающимися с неба потоками воды в старом длинном черном «датсуне», взятом напрокат съемочной группой. Сэми сидит рядом, он мало говорит, смотрит в темное небо. Между нами выросло невидимое препятствие: Сэми изменился, да и я тоже, наверное. Он работает хуже, чем прежде, я хочу его чему-нибудь научить, но мне кажется, что ему на все плевать и он просто издевается надо мной. Ночью мы ложимся под простыни, иногда целуем друг друга в щеку, иногда просто бросаем: «Спокойной ночи!» Сэми делает вид, что не замечает моего желания, как будто хочет сказать, что он здесь только для работы, а не потому, что он мой любовник.

Обе банды танцоров встречаются в Трешвиле. Мускулы, ножи, кастеты, нунчаки, зеркальные солнечные очки. Весь этот джентльменский набор они демонстрируют перед моей камерой. Они ходят кругами, улыбаются, но я спрашиваю себя, не зарежут ли они меня в следующую минуту. Я общаюсь только с главарями — Боно и Максом. Сирики помогает мне расставить танцоров по местам; я единственный белый среди безумства черных тел. Мне нравится это ощущение: если я совершу что-нибудь неуместное, позволю какой-нибудь неверный жест, лишнее слово, хрупкое равновесие может нарушиться, и они разнесут весь квартал. Продюсер в ужасе, он заперся у электриков. Танцоры из Трешвиля снимают рубашки и майки, а аджамцы остаются одетыми. Они становятся напротив друг друга, а я хожу вокруг них с камерой. Они танцуют: удары ногами и кулаками в сторону противников, напряженные лица, поднятые подбородки, совершенная красота.

Вечером Сэми «снимает» в ночном заведении Трешвиля молоденькую девочку. Мы приводим ее в хижину, и я ложусь, пока Сэми трахает ее в гостиной. Я плотно прикрыл дверь, но до меня все равно доносятся их стоны и хрипы. Я думаю о Лоре, о безумной страсти наших ночей и возбуждаюсь, ласкаю себя, потом иду в ванную, чтобы смыть сперму с живота, и слышу, как девушка кричит в гостиной. Я снова ложусь, но вопли не прекращаются — они с Сэми ссорятся. Я ужасно хочу спать, но шум мешает мне. Я встаю, надеваю трусы и открываю дверь в гостиную. Девушка на секунду замолкает, но тут же снова начинает орать. Сэми говорит ей, чтобы она убиралась, но она отказывается, пока он не даст ей еще денег. Я пытаюсь успокоить их обоих; девица говорит, что Сэми заплатил ей меньше, чем обещал, а он возражает, что она требует больше, хотя все уже получила. Проститутка снова начинает кричать, берет с низкого столика стакан, пытается раздавить его рукой. Когда она разжимает кулак, осколки стекла падают на пол, кровь капает на ковер. Я тоже начинаю кричать:

— Да хватит же наконец! — Потом достаю двести франков и протягиваю девушке. Она берет деньги окровавленной рукой, я открываю дверь, хватаю ее за плечи и рычу:

— Пошла вон, кретинка! — и выбрасываю ее на мостки.

Хлопнув дверью, я оборачиваюсь к Сэми и спрашиваю:

— Ты что, совсем рехнулся? Она хоть трахалась-то хорошо?

— Очень профессионально!

— Ты надевал резинку?

— Нет.

— Браво, абиджанские девицы становятся спидоносками.

— Да, ты-то знаешь, о чем говоришь!

Сэми ложится. На следующий день он встает очень рано и начинает собирать оборудование. Мы улетаем с отснятым материалом. Я увидел Абиджан в глазок видеокамеры и еще немного отдалился от Сэми.

Из аэропорта я звоню Лоре. Мне кажется, что я делал то же самое год назад, вернувшись из Касабланки. Я говорю Лоре, что устал от всего: от съемок и света, от вируса и от нас. Мне нужна передышка, немного покоя. У нее спокойный, немного хриплый голос:

— Я только что узнала, почему люблю тебя и как именно нужно это делать.

Она добавляет, что уже неделю проводит время с парнем из своей школы, он ей нравится, и она думает, что тоже очень привлекает его. Но в самый ответственный момент у нее перед глазами встают наши тела, переплетенные в страстном объятии. Она не может решиться сказать мальчику, что у нее положительный анализ на СПИД, она боится его заразить.

Лора тоже стремится к простоте, ей хочется сократить страдания. Но все не так просто: какая-то тайная сила объединяет нас, помогая преодолеть все муки. Что это?

Сэми теперь редко ночует дома. Он назначает мне свидания и не приходит. Я звоню Марианне. Она говорит, что Сэми вернулся к ней, но иногда по вечерам она не знает, где он. Наше соперничество давно прекратилось, Марианна рассказывает мне о своей жизни, ей хотелось бы, чтобы газета занимала меньше времени, тогда она смогла бы закончить наконец свой роман. Я говорю:

— Сэми очень изменился.

Марианна соглашается:

— От меня он тоже ускользает.

Я рассказываю, что в Абиджане Сэми работал очень плохо, мысли его витали где-то далеко.

— Я пытался вразумить его, но ничего не вышло. Он просто сказал мне, что его отец был харки.

Марианна прерывает меня взрывом хохота:

— Господи, что за бред! Да его отец был испанцем, так же как и мать! Он хитрый, этот маленький негодяй, он прекрасно понимал, что отец-араб соблазнит тебя! Да еще и харки теперь…

Я предлагаю Марианне поужинать как-нибудь вечером втроем, чтобы объясниться, раскрепоститься… Марианна отвечает, что несколько дней назад за Сэми приходил парень, который ей очень не нравится.

— Правда, он не педик.

— Его зовут Пьер, у него «харлей», и он шляется с бандой бритоголовых дебилов?

— Да.

— Значит, Сэми не сказал тебе, что интересуется алхимией!

Наступает вечер, и я выхожу из дому с видеокамерой. Я ищу дома, на которых размещена неоновая реклама. Я снимаю здания, стоящие на кольцевом бульваре, гигантские неоновые буквы гаснут, я вхожу, поднимаюсь на последний этаж, выбираюсь на крышу и снимаю город, опускающийся в ночь. Я склоняюсь над пустотой и снимаю бездну.

Потом, когда наступает мой час, я спускаюсь с вершины и опускаюсь в пучину, в подземные глубины, во вместилище порока.

Иногда мне даже не нужно выходить из дому, безумные ночи сами приходят ко мне. Я один с виски, сигаретами и кокаином; один со своим телом, своей одеждой, своими испражнениями. Я проделываю сам с собой то, чем раньше занимались со мной мои партнеры по подземельям города: веревка, кожа, сталь.

Я решаю снимать все: увидеть рассвет, туманный час, час смерти. Через окно я снимаю стену напротив, грязную, темную, заплесневелую штукатурку, которая местами треснула, обнажив кирпичи. Мало кто из художников рисовал рассвет. Я вспоминаю Жерико и Караваджо.