Слезы дракона - Кунц Дин Рей - Страница 69

Гарри вспомнил, как медведеподобный бродяга, горой возвышаясь посреди его спальни, побагровев от натуги и злости, выкрикивал одно и то же: "Ты слышишь меня, герой, слышишь меня, слышишь меня, слышишь меня, ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ, СЛЫШИШЬ МЕНЯ?…". Это было страшно, потому что бродяга был огромен и силен, но, вспоминая об этом теперь, Гарри ловил себя на мысли, что во всем этом ощущался какой-то налет детскости, словно в бешенстве орал и топал ногами маленький мальчик.

Перегнувшись через стол, Конни помахала рукой у него перед глазами:

— Гарри, ау, где ты? Я все еще жду сенсационной развязки. Кто же такой этот Тик-так? Ты что, и правда думаешь, он ребенок? Господи! Что же, нами какой-то пацаненок вертит, по-твоему? Или пацанка?

— Нет. Гораздо старше. Хотя и молодой, но уже явно не подросток.

— Откуда вдруг такая уверенность?

— Я видел его собственными глазами.

Командовать кем хочешь…

Он рассказал Конни о молодом человеке, скользнувшем под заградительную полицейскую тесьму и подошедшем вплотную к разбитому окну ресторана, в котором Ордегард открыл огонь по обедающим посетителям. Кроссовки, джинсы, футболка с эмблемой пива "Текате".

— Он смотрел внутрь на кровь и распростертые на полу тела, словно завороженный. И было в его позе что-то жуткое… совершенно отрешенный взгляд… и все время облизывал губы, словно… словно, хочешь верь, хочешь нет, словно получал какое-то эротическое наслаждение от этого вида крови и неподвижных тел. Он и ухом не повел, когда я попросил его вернуться за ограждение, видимо, и правда не слышал моих слов… словно был в трансе… и все время облизывал губы.

Гарри поднял коньячную рюмку и залпом опрокинул в рот ее содержимое.

— Фамилию его записал? — быстро спросила Конни.

— Нет. Как-то все по-дурному вышло. Сам не знаю, как это получилось.

В воскресшей в памяти картине он снова хватал парня за шиворот, волок его через тротуар — может, сгоряча все-таки вмазал ему пару раз… а может быть, и нет… коленом в пax? — дергал его из стороны в сторону, выкручивая руки, силой пригибал к земле, заставляя подлезть под заградительную тесьму.

— Мне было ужасно неловко после этого, — признался Гарри. — Я сам себе был противен. Даже не верилось, что я мог обойтись с ним так грубо. Видимо, я все еще не пришел себя от того, что произошло на чердаке, когда Ордегард едва не разнес в клочки меня самого, а тут этот сосунок упивается видом крови, ну и взбеленился как… как…

— Как я, — сказала Конни, снова принимаясь за свой гамбургер.

— Ага. Как ты.

Хотя у Гарри после этих воспоминании напрочь пропал аппетит, он тем не менее тоже откусил кусок, чтобы хоть немного поддержать себя и быть готовым к тому, что им еще предстоит.

— Все равно непонятно, почему ты так уверен, что именно этот парень и есть Тик-так, — недоверчиво сказала Конни.

— Уверен. И этим сказано все.

— Только потому, что он оказался маленьким, странным…

— Не только поэтому.

— Предчувствие?

— Гораздо больше, чем просто предчувствие. Можешь, если хочешь, назвать это инстинктом полицейского.

Она некоторое время не мигая смотрела на него, потом утвердительно кивнула:

— Хорошо, пусть будет так. А ты помнишь, как он выглядит?

— Я будто вижу его перед собой. Лет девятнадцати, может, чуть больше, но не старше двадцати одного.

— Рост?

— Чуть ниже меня.

— Вес?

— На вид сто пятьдесят фунтов. Худой. Нет, неверно, не худой, не костлявый. Сухопарый, но мускулистый.

— Цвет лица?

— Бледный. Много времени проводит внутри помещения. Густые волосы, темные, то ли шатен, то ли брюнет. Очень красивый парень, немного похож на этого, как его, Тома Круза, актера, но есть в нем что-то хищное. Совершенно необычные глаза. Серые. Будто тронутое чернью серебро.

Конни предположила:

— Я вот что думаю: а не заскочить ли нам к Нэнси Куан. Она живет в Лагуна-Бич. Совсем неподалеку отсюда…

Нэнси делала наброски преступников для Центра со слов свидетелей и обладала талантом улавливать и верно истолковывать любые нюансы в свидетельских показаниях. Ее карандашные наброски оказывались точнейшими портретами преступников, когда тех в конце концов удавалось загнать в угол и посадить за решетку.

— Ты опишешь ей этого типа, она нарисует его, а мы отнесем набросок в полицейский участок Лагуны и выясним, знают они там такого подонка или нет.

Гарри ответил:

— А что станем делать, если не знают?

— Тогда пойдем по домам и будем всем подряд показывать его портрет.

— По домам? По каким?

— По домам и квартирам, что расположены вблизи того места, где ты с ним столкнулся. Скорее всего, он живет где-то рядом. А если не живет, то ошивается в этом месте, может быть, кто из его знакомых или друзей живет в этом районе…

— У этого типа нет друзей.

— Или родственники… И кто-нибудь может узнать его.

— И этот кто-нибудь, конечно же, будет вне себя от радости, что его подняли среди ночи.

Конни состроила гримасу:

— Так что же нам делать, лапки вверх и ждать рассвета?

— Я этого не говорил.

Джаз-оркестр возвращался на свое место.

Конни залпом допила остатки кофе, резко отодвинула стул, на котором сидела, встав, достала из куртки пару банкнот и бросила их на стол.

— Половина моя, — сказал Гарри.

— Я угощаю.

— Нет, половина моя.

Она окинула Гарри с ног до головы недоумевающим взглядом.

— Я поставил себе за правило не быть ничьим должником, — оправдывался он.

— Да будь ты попроще, Гарри. Бог с ними, с правилами. Договоримся так: когда на рассвете проснемся в преисподней, ты оплачиваешь нам завтрак.

И пошла к двери.

Заметив ее приближение, метрдотель в шикарном костюме и ручной работы бабочке быстро засеменил на кухню.

Поспешив вслед за Конни, Гарри бросил взгляд на свои часы. Стрелки показывали двадцать две минуты второго.

До рассвета оставалось около пяти часов.

8

Трусцой по ночному городу. Люди, погасив огни, спят в своих домах. Он зевает и подумывает, не завалиться ли где-нибудь под кустом, чтобы хорошенько выспаться. Он попадает совсем в другой мир, когда спит, в прелестный мир, где живет в семье, в тепле и уюте, и семья эта привечает его, ежедневно кормит, играет с ним, когда ему вздумается поиграть, называет его ласково Принцем, берет с собой в машину и разрешает ему на ходу высовывать морду из окна, и уши его треплет ветер — ух, здорово! Быстро летят навстречу и забивают нос разные запахи, так быстро, что кружится голова — Ууух! — и никто никогда не пинает его ногой. Да, мир во сне чудесен, хотя в нем он никогда не гоняется за кошками.

Но едва он вспоминает молодого оборотня, черную комнату, плавающие глаза людей и животных, у которых нет тел, как сонливость в мгновение ока слетает с него.

С оборотнем надо что-то сделать, но что именно, он не знает. Он чувствует, что тот может очень сильно навредить женщине и мальчику, причинить им страшную боль. От него так и веет злостью. Ненавистью. Он точно бы поджег им шерсть, если бы они были покрыты шерстью. Пес и сам не понимает, откуда у него это ощущение. Когда, где и каким образом явилось оно ему? Но надо обязательно что-то сделать, спасти их, быть хорошей собакой, очень хорошей.

Итак…

Надо что- то сделать… Хорошо.

Итак…

Пока он придумает, что бы такое сделать с оборотнем, неплохо бы найти чего-нибудь поесть. Может быть, улыбчивый толстяк оставил ему чего-нибудь позади того местa, где едят люди? А может, толстяк там и сам ждет его, стоит у раскрытой двери, смотрит по сторонам, ищет его в аллее, надеясь снова увидеть там своего Псину, хочет, видимо, взять его к себе домой, чтобы у того была крыша над головой, пища, чтобы можно было с ним играть, брать с собой в машину, разрешать ему высовывать на ходу из окна морду прямо навстречу мчащемуся ветру.

Пес прибавляет ходу. Силится отыскать в воздухе запах толстяка. А вдруг тот еще не вошел внутрь. Вдруг все еще ждет его снаружи?