Черный театр лилипутов - Коротких Евгений Васильевич - Страница 18

Как— то в моей жизни получалось, что на меня особенно и не покричишь, но сейчас я чувствовал, что падаю в своих же собственных глазах и не в силах остановить падение. Впрочем, можно было бы остаться самим собой, уехать в Куралесинск, уволиться из филармонии, но трясина ненормальной жизни уже засосала мои подошвы. Из болота выкарабкивается не каждый… Я опять представил ту жизненную неразбериху, которую начал бояться как огня, от которой спасался, закутавшись в пыль Дороги, и… понял, что никуда не поеду.

— Владимир Федорович, — сказал я как можно достойнее. — Сегодня я заключил договор во Дворце культуры «Тонус»… фамилия директора… запнулся я.

— Ну?

— Зовут Цензор Петрович…

— А фамилия? Телефон? Я уже говорил, чтобы все записывали! Да вы что?! — завопил почему-то Закулисный на Левшина, видимо, он еще не привык орать на меня и вел своеобразную подготовку через него.

— При чем здесь я?! — тут же закричал Витюшка.

— Ты чего орешь! — подскочил Закулисный.

— Но при чем здесь я! — выпучил глаза Левшин. — Я, что ли, не взял телефоны и фамилию?

— И ты тоже хорош! — уселся наконец Закулисный, показывая всем своим видом, с каким трудом он справился с волнением. — Ладно, давай дальше, — угрюмо кивнул он мне, — говори данные?

— А данных… пока нет… — еле слышно сказал я. Левшин схватился за голову, подмигнул мне и быстро отвернулся к окну.

— Что? — не веря услышанному вскочил Закулисный. — Что ты сказал?

— Он сегодня первый день на заделке, — буркнул в наступившей тишине Левшин. — К тому же на этой «точке» кукольники работали!

— Какие еще кукольники?

Я рассказал про Мухославскую филармонию.

— Ладно… — спустил пары Закулисный. — Сколько там школ?

— Пять, — соврал я.

— Это минимум семь концертов, — размышлял вслух Закулисный. — Значит, там можно работать два дня. Билеты у тебя есть, и чтобы завтра полвосьмого я вас в гостинице не видел!

— Владимир Федорович, — заискивающе обратился к нему Левшин. — Займите на двоих пятерочку…

— Ты чего? — уставился на него Закулисный. — Откуда деньги? Еще спектакли не начались.

— Ну, Владимир Федорович… — взмолился Левшин.

Закулисный грозно взглянул на меня и достал черную тетрадь.

— Долговая яма, — философски изрек Витюшка. — Сейчас ты будешь ее почетным членом.

— Ты не радуйся, — снисходительно бросил Владимир Федорович. — Хватит с меня ваших долгов. Даю по два рубля.

Он отвел мне вместе со всеми графу и поставил цифру, которую я до сих пор вспоминаю как розовый сон.

— Как же ты умудрился пролететь без тумаков? — удивленно спросил Витюшка, когда мы вышли. — Для Закулисного это самое большое удовольствие — раздача их по любому поводу, а повод был, да еще какой! Скажи мне спасибо.

— Спасибо, — улыбнулся я.

— Ты зря улыбаешься, не сегодня, так завтра получишь, — хмыкнул он. — Нашел чему радоваться.

— У меня такое чувство, что тебе даже нравится их получать, а я еще не привык!

— Когда привыкнешь, перестанешь обращать внимание, надо просто дождаться, когда наш придурок свою ампулу рассосет, вот тогда действительно цирк вместе с фантастическими представлениями начнется. Если хочешь знать, то я его вообще за человека не считаю!

— А что же ты шестеркой под ним бегаешь?

— Дурак ты, и жрать я тебе сегодня не принесу, — обиделся на меня Левшин.

Не успели мы поругаться, как вбежал Видов с котелкой колбасы. Он просто умирал со смеху.

— Стучу… — еле выговорил он. — Открывают. Я им говорю: «Вы знаете, наш главный артист просил вам передать пригласительные на наш фантастический спектакль». Старушки меня спрашивают: «Какой артист?» Я делаю недоуменное лицо. «Как, вы разве не знакомы с нашим лилипутиком?» Если б ты видел их лица! -давился Видов от смеха. — Тогда я им говорю: «Вы меня извините, но, видно, наш лилипутик ошибся… и если так получилось, то разрешите пригласить вас на наше фантастическое… Ну и понеслось слово за слово.

— Колбаса откуда? — спросил Левшин.

— Это они про Пухарчука начали спрашивать: как он, кто он? А я возьми да скажи, что Женек суточные потерял, сидит голодный, ну старушки мне котелку для него и отписали!

— Это хорошо, что они уже в курсе наших финансовых дел! — загорелись глаза у Витюшки. — Объяснять теперь не надо, что люди искусства получают столько, что даже потеря суточных приводит к непоправимым последствиям. Ну, а выпить? Ты им маячок не дал!?

— А чего им быть против? — пожал плечами Коля. -Обе в командировке.

— Чтобы кого-то раскрутить! — назидательно воскликнул Левшин. — Надо самим для начала раскрутиться. Взять сейчас можно только в кабаке, где самое дешевое вино стоит не меньше семи рублей.

— У меня всего три, — после небольшой паузы тоскливо сказал Коля.

Левшин внимательно, словно уличая в чем-то, посмотрел на него и вынул свои два рубля. Потом взглянул на меня.

— Ты чего так смотришь?! — выкрикнул я. — Тебе я ничего не должен! Может, мои два рубля, которые вы не получите, дадут старушкам возможность достойно встретить старость.

— Дай, — кровожадно прошипел Левшин. — Если ты мне друг, то дашь.

— Почему за твои аферы должен платить я? Иди занимай у Пети. Вы к крошкам…

— Я продаю тебе котелку колбасы за два рубля, -прервал мои рассуждения Левшин, — но после этого ты мне не друг!

Он убил меня наповал, обозвав жлобом. Они умчались доить старушек, я вновь остался без денег.

«К Женьку, что ли, сходить? — подумал я. — Чем он там занимается?»

Пухарчук уже давно проел свои суточные, окунался то к Елене Дмитриевне, то к Владимиру Федоровичу и в конце концов прочно уселся на жилистые шеи горничных и дежурных. Его смех, словно брачное пиликанье кузнечика, облетал всю гостиницу. Он жировал, как огромный плешивый колобок, заглатывая в невероятном количестве домашние булочки работниц гостиницы. Сыну полка здесь делать просто было нечего. Пухарчук бегал от одной дежурной к другой, рассказывал о гастролях, умудрялся болтать без умолку несколько часов подряд об одном и том же и смеяться над чем угодно. Иногда он вдруг вспоминал, что уже не мальчик, принимал солидный вид, чуть морщил носик, но не проходило и несколько минут, как Женек забывался и вновь начинал хохотать.

Когда я зашел к Пухарчуку, тот пыхтел с лоснившимся личиком на кровати, сложив умиленно ручки на выпирающем животике, в котором, без всякого сомнения, сейчас трепыхался пяток сдобных домашних булочек. Он тяжело вздыхал и лениво хлопал ресницами. Ему было очень плохо…

— А-а, паренек, — попытался взмахнуть он рукой в знак приветствия. — Заходи.

— Ты чего лежишь? — поинтересовался я.

— Заболел, — посмотрел он на меня масляными глазами. — Ой, что-то температура поднялась!

— Это от обжорства, — усмехнулся я. — Скоро пройдет.

— Да… — тяжело повернулся он на бок. — Тебе бы так! — залился он довольным смехом.

— Не мешало бы, — согласился я. — Чем занимаешься?

— Ничем. Спектаклей нет, шатаемся днями. Вот подзорную трубу в «Детском мире» продают, у Закулисного денег просил, не занимает, все ждут, когда спектакли начнутся. Кстати, Евгеша? Когда у нас первый спектакль? А то сам понимаешь, башли нужны. Вчера такой автомат видел! Во-о вещь!

— Через два дня в «Грации» первый спектакль. Что интересного видел в Чертоозерске?

— Чего интересного! — рассмеялся Женек. — Ни одного чертоозерца настоящего не увидел, не поймешь: где чертоозерец, где русский!

— Я это тоже заметил, — улыбнулся я. — Или русские переродились в чертоозерцев или наоборот. Что-то одно из двух. Вот ты — кто?

Женек покраснел.

— Я из Находки, — сурово пропищал он. — Мы там все северяне.

— Такой нации нет! — рассмеялся я. — Ты что, морозоустойчивый лилипут?

— Гони рубль! — закричал Женек, спрыгивая с кровати.

— Я же пошутил, — попытался я исправить положение. — Шуток не понимаешь?

— Гони ру-у-пь! — уже со слезами в голосе пищал Пухарчук. — Вы с Левшиным у меня вчера забрали!