Черный театр лилипутов - Коротких Евгений Васильевич - Страница 23

— А что я сделал? — отвернулся к окну Пухарчук. — И Закулисный тоже записывает, кому чего дает, я ведь мог тебе и не давать…

— А что ж ты сразу не сказал? — разъярился я. — Как паучище, заманил в ловушку и кровь из меня сосешь, тоже мне, друг называется. Если хочешь знать, я бы тебе последнее отдал…

— А у тебя и нет ничего, — буркнул Пухарчук.

— Ах так! — подпрыгнул я от таких слов. — А ну давай считать по новой, — гаркнул я, окончательно поняв, что мост доверия и дружбы между нами рухнул бесповоротно.

Мы уселись на развалинах моста и принялись считать.

— Почему так дорого стоит булка? — задал я первый вопрос своему оппоненту. — Пускай она домашняя, в булочной обыкновенная стоит шесть копеек. Сколько в твоем дурацком бутерброде уместится булок?

Мы прикинули на глазок размер домашней булки, которую продают в магазине, и начали считать.

— Шесть булок, — подвел я итог.

— Где ты видишь шесть! — закричал Пухарчук. — А надкушенное место почему не считаешь? Здесь две булки умещаются!

— А может, там и не было ничего? — нахальным голосом заявил я. — Мне столько съесть не под силу, может, ты ночью специально отгрызал от моего противного бутерброда, чтобы мне меньше досталось.

Пухарчук захлопал глазами от такого нахальства.

— Ладно, — сказал я, видя, что он сейчас очнется. — Согласен на полбулки.

— На две! — завопил Пухарчук.

— Булка! — твердо сказал я. — И ни крошки больше!

— Ладненько! — угрожающе пропищал Пухарчук. — Ладненько, пусть будет булка.

И тут до меня дошло, какой я дурак. Отвоевал булку, которая стоит шесть копеек, а то, что впереди варенье, на которое, как я подозревал, он взвинтит цену, масло деревенское, черт знает сколько оно стоит, сыр, колбаса…

— Итого: семь булок по шесть копеек, — подсчитывал зловеще Пухарчук, всем своим видом показывая, какую он делает мне огромную уступку. Будет сорок две копейки. А ручной труд? Это же не хлебозавод! — подскочил с загоревшимися глазками он. — А тесто какое?! Туда кладут и яйца, и масло, и…

— И скармливают таким дуракам, как я, — продолжил я его мысль. — В общем, ты можешь перечислять что хочешь, но на это безвкусное тесто и труд Софьи Михайловны… кидаю семь, ну ладно, восемь копеек… Итого: за булку я тебе должен пятьдесят копеек.

— Одно яйцо стоит десять копеек! — взвыл от такой несправедливости Женек.

— А сколько ты хочешь?

— Восемьдесят!

— А вот этого ты не видел? — показал я ему кое-что.

— Твоя Софья Михайловна случайно не шеф-поваром в «Метрополе» работает? Такую дрянь слепила…

— Ладненько, — мстительно оборвал меня Пухарчук. — Твоя цена?

— Могу набросить еще две копейки! И не больше.

— Хорошо… А вчера: «Какая булочка! Какая булочка!» — пытался вывести меня из терпения Пухарчук. — Я тебе это припомню. Пусть будет пятьдесят две копейки, — записал он в блокнотик. — А масло деревенское во сколько ты тогда оценишь, ведь оно же не из магазина?

— А в деревне сейчас тоже натурального масла нет, — огрызнулся я. — Коров неизвестно чем кормят, лугов не осталось, коровы сена никогда не видели, так что никакой разницы не вижу.

— Как лугов не осталось?! — закричал Пухарчук. — Сам же говорил, что такого масла не ел?

— Говорил. Лучше ел, а хуже нет. Ты посмотри, какое оно желтое, твоя дежурная думала его выбросить, а потом решила скормить тебе.

— Что ты врешь! Желтое самое вкусное!

— Желтое самое противное!

— А что же ты ел тогда, если оно противное?

— Назло тебе!

— Ладненько, — сморщился Пухарчук. — Пусть будет как в магазине. Согласен?

От этого факта я уйти никуда не мог, ясное дело хуже просто не бывает.

— Мы с тобой съели килограмм, — считал Пухарчук.

— Килограмм пополам… рубль семьдесят и пять копеек. Согласен?

— Килограмма не было! — заявил я. — Грамм триста.

— Что?!

После бурных прений сошлись, что масло обошлось мне в девяносто пять копеек, а варенье — в один рубль пятьдесят.

— А теперь — сыр! — сделал ударение Пухарчук на слове «сыр» и повторил его со значением: — Сыр!

— Да — сыр! — собезьянничал я. — Сыр! Сыр! Сыр! и к тому же ворованный с сырзавода! А если я кому-нибудь сообщу, что ты скупаешь ворованное, можешь распрощаться с филармонией, здесь такие воришки не нужны…

Я был зол. Пухарчук не ожидал от меня такой подлянки.

— Я не скупаю ворованного, мне его подарили, — пробормотал он растерянно.

— Это еще хуже, ты знал и молчал, за это знаешь, что бывает?

И тут передо мной отчетливо всплыла мерзкая рожа, которая ухмылялась сквозь прогнившие зубы и цедила:

— За козла-хозяина! Чтоб ему с насеста не слезать!

Меня всего передернуло, надо же такому привидеться.

— Про сыр мы потом поговорим, — ответил дребезжащим голосом Пухарчук. — А колбаса? — закричал он со слезами на глазах. — Сейчас скажешь, что пересохла?

Про колбасу я что-то ничего не мог придумать. Женек бегал по комнате, торжествуя победу. Сейчас он отыграется, колбаса была самой дорогой составной частью этого жуткого бутерброда «а ля Пухарчук».

— Ну? — то и дело поглядывал на меня Пухарчук. — Ну? Это я еще по-дружески, по магазинной цене уступил, а у частника знаешь, сколько стоит?

— Частники сухую колбасу на огородах не выращивают, — старался я сохранить спокойствие и как-нибудь выкрутиться из этого положения.

И, главное, улика была налицо. Пухарчук оторвал от глянцевой поверхности сыра шпалу и положил ее передо мной. Она весила даже больше, чем полкилограмма.

— Черт с тобой, — сдался я. — Давай счет.

Пухарчук с радостным визгом выложил мне информацию:

— Булка — пятьдесят две копейки, масло — девяносто нить, варенье — один рубль пятьдесят копеек, сыр… — тут он запнулся и посмотрел на меня.

— Ворованный, — презрительно сказал я. — За это у нас сам знаешь…

И опять, словно наваждение, появилась перед глазами гнусная рожа.

— Ша! Не гони, баклан! — увидел я на уровне глаз два растопыренных пальца.

— Итого… — донесся до меня голос моего бывшего друга. — С тебя девять рублей девяносто семь копеек. Я сейчас еще три копеечки займу, и ты мне будешь должен ровно десять рублей. И вот здесь распишись.

Он ткнул мне в нос блокнотик, где я с удивлением увидел расчерченные графы, в которых стояли имена Пети, Коли, Левшина, и теперь рядом с ними появилось мое.

— Петя, — читал я вслух. — Два рубля пять копеек, Коля — пятнадцать копеек, Левшин…

Напротив Левшина сначала стояло пятьдесят копеек, потом это было вычеркнуто и исправлено на один рубль. Напротив моей фамилии тоже были вычеркнуты пятьдесят копеек и сейчас громоздилась жирная цифра — десять.

— Это что же? — грозно спросил я его. — Ты тоже долговую яму открыл? Под Закулисного работаешь?

— При чем здесь Закулисный? — покраснел он. — В долг даешь, а попробуй все запомни.

— В общем, так, — поднялся я. — Во сколько мне обошелся твой бутерброд?

— Семь рублей девяносто семь копеек, — тут же выстрелил Пухарчук. — Три копеечки я тебе занимаю, будет восемь рублей, два рубля коньяк — итого: за тобой должок десять рублей.

— Короче! — командирским голосом произнес я. — Плачу тебе только за коньяк и за то, что съел. Мы насчитали всего семь булок. Я съел одну, вот за это тебе и плачу, то есть один рубль и… тринадцать копеек, — подсчитал я на бумажке. — Плюс коньяк два рубля. Твоя дружба мне будет стоить всего три рубля тринадцать копеек. А оставшийся бутерброд «а ля Пухарчук» можешь засунуть себе… Теперь иди и жалуйся Закулисному.

— Мы так не договаривались! — Женек задергал головой, сморщил носик… — Ты его уже надкусил!

— Вот за это тебе и плачу!

— Так нечестно! — показались слезы на его глазах. Куда я его теперь дену? Ну хочешь, без колбасы за пятерочку?

— Я на тебя буду жаловаться, — сказал я. — За то, что ты позоришь Куралесинскую филармонию, вымогаешь продукты и спекулируешь ими. Ты позоришь высокое звание артиста! Сейчас пойду и расскажу все Закулисному.