Черный театр лилипутов - Коротких Евгений Васильевич - Страница 31

— Ну, Петякантроп! — прошипел на него Женек. — Сколько раз говорить, чтобы полегче… ответишь за это… козел…

— За Петякантропа расплющу — прошипел Горе. -А за козла, за козла…

— Что такое, что случилось? — развел Пухарчук руками, обращаясь в зал. — Отчего же все кругом завертелось, закружилось и несется колесом. Я за свечку! — продолжал кричать Женек. — Свечка — в печку! Я за книжку — та бежать…

Женек бегал под музыку «По улице ходила большая крокодила…» залетающими предметами, и, когда погнался за брюками, Горе поднял его над головой — и Пухарчук… ПОЛЕТЕЛ… под торжествующие крики ребятишек, без ниточек, без веревочек, без лесочек…

— Сейчас я тебя расплющу, лилипутище! — зло-радостно сопел Горе. — Сейчас ответишь за свои слова!

— Петя… — пищал Женек. — Я больше не буду!

Видов все это время кемарил возле батареи. У него в балагане было только два выхода — Мойдодыром и крокодилом Геной, остальную черновую работу с предметами выпахивали Ирка с Петей и, конечно, Пухарчук.

— Вдруг из маминой из спальни! — закричал в ужасе Женек. — Кривоногий и хромой, выбегает умывальник и качает головой.

Видов напялил на себя фанерный разукрашенный ящик с умывальником, надел брюки-чехлы, огромные туфли, взял зубную щетку размером с Пухарчука и, хромая, двинулся на Женька. Он дошел до него, вскинул руками, что должно было изображать удивление, и потом, уже размахивая щеткой, продолжал под фонограмму:

— Ты один не умывался…

Вскоре появились щетки, которыми Петя начинал тереть Женька. Коля в это время уходил и переодевался в крокодила Гену. Надевал черные брюки, белую рубашку, бабочку, перчатки, надевал маску из папье-маше и прицеплял хвост. Когда Женек убегал за мочалкой, которую водила Ирка, появлялся Коля с коляской, из которой выглядывали два крокодильчика. Дальше все развивалось по сказке.

Женек благополучно спасался от злого и нахрапистого Видова-крокодила, Петя переодевался в «Мойдодыра», и под фонограмму они втроем заканчивали спектакль.

— Да здравствует мыло душистое! — кричал Женек.

— И полотенце пушистое! — взмахивал полотенцем Петя.

— И зубной порошок! — чесал огромным гребнем Пухарчука Видов. — И густой гребешок.

— Давайте же мыться, купаться! — скандировали они потом вместе.

Женек кричал в конце: «До свидания, ребята!» и падал занавес.

Дети кричали: «До свидания!», недоумевающие заведующие и воспитатели толком не могли понять, что это: хорошо или плохо?

— Главное, что детям нравится, — говорили они друг другу.

— Лилипутики, лилипутики! — толкались возбужденные дети и радостно смеялись. Как-то одна заведующая сказала мне в сердцах:

— Это мы вам скажем: хорош ваш «Мойдодыр» или нет, а детям лишь бы что-то мелькало, гремело и убегало. Палец сгибайте под музыку целый час — целый час они будут смеяться.

На плаху бы этот палец…

Первый день спектаклей был закончен. Закулисные пошли в гостиницу, Женек, заняв денег, побежал в «Детский мир» покупать подзорную трубу, Коля с Петей решили сходить в кино.

— У меня никогда еще не было такой женщины! — размахивал ручищами Горе. — Она нас всех за пояс заткнет! Знаешь, что она мне сегодня сказала?

— Ну? — пробасил Коля. — Что же она тебе такого сказала?

— А ты не фарисействуй! — еле выговорил Горе, почувствовав насмешку.

— Ты хоть знаешь, что это такое? — снисходительно улыбнулся Видов.

— Я институтов не заканчивал, но не дураче ваших артистов!

— Ты на что намекаешь? — повысил голос Коля.

— На то, что там бездельников готовят, а не артистов! Два раза вышел, щеткой махнул, а ты вот попробуй в «черном» — да лилипута потаскать на вытянутых руках! Был бы лилипут, как лилипут, а так, что Закулисного таскать, что его — никакой разницы! Он скоро больше меня будет. Возьми, на спор, подними его?

— Думаешь, не подниму?

— Поднимешь… Да если б не я, его давно уже разогнали. А мне за это никто не платит!

— Вот пусть Пухарчук тебе и доплачивает, он получает столько же, сколько и я.

— Да он работает в два раза больше тебя!

— Зато он институт не заканчивал, может быть, я тебе должен доплачивать?

— А мне все равно, кто будет! — со злостью воскликнул Горе. — С Левшина и Евгеши пусть высчитывают по рублю, и мне будет достаточно! Сегодня Левшин получит за заделку червонец. Ни-и черта себе!

— Да кто с тобой спорит?! — рассмеялся Коля. — Пусть платят не рубль, а два! Так будет честнее! Левшин тоже лилипута не поднимет, и Евгеша не поднимет. Так сегодня и скажи: «Кто не поднимает лилипута, тот платит мне по два рубля с заделки!»

Горе остановился, как бы прицеливаясь, с какой стороны Видову наладить в ухо, но передумал.

— Скажи спасибо, что у меня сегодня хорошее настроение, — сжал он зубы.

Видов, не слушая его, пошел дальше.

— Вот если я заболею, кто меня заменит? — догнал его Горе.

— Петь, — остановился Коля. — Я знаю наизусть, что ты мне сейчас скажешь, и вообще расхотелось в кино… Иди со своим шкафом…

— Что? Ты кого шкафом обозвал?! — злобно выпучил глазки Петя.

— Ну вот, опять, — вздохнул Коля. — Попробуй поговори с тобой.

— Да ты знаешь, какая это женщина?! — быстро зашепелявил Горе. — Она во мне человека увидела!

— Когда не видят мужчину, тогда находят человека,

— буркнул Видов.

— Что ты этим хочешь сказать? — приблизился к нему вплотную Горе.

— А что ты у нее не спишь? — отскочил Коля. -Ночью приходишь к себе досыпать, меня каждый раз будишь.

— Ты хочешь сказать?! — задохнулся от негодования Горе.

— Я хочу сказать, что она тебя не пускает в постель,

— ответил Коля. — Сидите там до утра, друг другу душу изливаете.

Видов пошел дальше, но Петя опять догнал его:

— Ты хочешь сказать… я знаю, кто тебе сказал это,

— Петя помолчал и добавил: — и я просто не хочу об этом говорить, потому что вы все пошляки и мне с тобой больше не о чем разговаривать! Ты думаешь, что все женщины такие, как у Левшина?

Так в дружеском разговоре Петя с Колей, поневоле связанные друг с другом роковыми обстоятельствами, дошли до гостиницы.

— Что же она тебе такого сказала? — спросил Коля, вспомнив, с чего начался разговор.

— Она сказала, — взволнованно ответил Горе, что если б я был ниже ее во много раз, то и тогда б она мечтала со мной подружиться…

Видов посмотрел на разбитые Петины кулачищи, вздохнул и промолчал.

Три вечера подряд Левшин получал от Закулисного затрещины. Мне никогда не приходилось бывать в

Испании, но то, что я увидел — было… О, Боже!!!

Витюшка напоминал привязанного к столбу орущего тореадора, который бессмысленно размахивал перед собой красным плащом, а толстый, упитанный, с огромным пупком бык со всего разбега без промаха наносил удары.

На этой корриде было три зрителя. Двое явно сочувствовали быку, они то успокаивали, то смазывали рога жиром, незаметно его возбуждали и снова обливали холодной минеральной водой.

Но, как ни странно, тореадор после бойни тут же забывал о корриде, получал за избиение червонец и бежал лечить свои раны к веселым знахаркам.

…А бык блаженствовал в стойле…

Единственный сочувствующий тореадору зритель сидел, забившись в угол дивана, и трясся от страха, потому что завтра ему предстояло занять место у столба.

Последний третий день поединка оказался особенно тяжелым для тореадора. Вся арена была забрызгана кровью, столб не выдерживал, стонал от ударов, а тело тореадора представляло сплошную кровавую массу.

— Держите меня! — с пеной у рта рыл под собой землю бык. — Кто тебе сказал, что у нас цирковое представление? — несся он уже во весь опор.

— Но я же ведь для дела рекламирую… — махал плащом из последних сил тореадор.