Черный театр лилипутов - Коротких Евгений Васильевич - Страница 33

Даже трудно было представить, как вынес такую пытку Женек.

— На слона похожий! — наконец выдал я, и мы с ним дружно заржали.

— Ха-ха-ха! — рыдал Пухарчук от смеха. — На слона похожий!

— На слона! — изнемогал я, заражаясь его весельем.

Женек просмеялся и посмотрел на меня.

— Ну-ка, повтори еще раз, — сказал Пухарчук сурово.

— Да ты что, не знаешь? Ага, тиран! Еще смеялся надо мной!

Пухарчук надолго задумался, после того как я повторил загадку.

— Я думал, ты про мышонка мне загадал, протянул Женек. — А тут на слона похожий. Ведь мышонок не может быть на слона похожий, а? — с надеждой обратился он ко мне.

— Ха-ха-ха! — теперь я упал на кровать. — Это так же, как я похож на чебурек! Чешите грудь, сиятельный! Если за десять минут не отгадаешь, то пистолета тебе не видать!

Я смотрел на него и видел, что Женек даже близко подступиться не может к этой загадке, которую не знал по каким-то невероятным причинам он один.

— Маленький, серенький… и на слона похожий? — бормотал Пухарчук. — Серенький… Да кто же это?

— Время идет!

— Это же не мышонок? — на всякий случай еще раз переспросил Женек. — А?

— Думай, думай!

Мышонок не выходил из головы Женька.

— А сколько букв? — спросил он.

— Может, тебе еще и отгадку сказать? — возмутился я. — Когда мой лоб разбивал, я не спрашивал! В твоей загадке даже отгадки не было, а в моей есть, так что думай!

— Плохая загадка, — поморщился Женек. — Ну скажи хоть последнюю букву?

— «К», — вздохнул я. — Черт с тобой!

— Клопсик, мопсик, клопик! — закричал Пухарчук, но тут же потух, наткнувшись на мой презрительный взгляд. — Мотик, тотик, гадик… — забормотал всякую ерунду. — Ну скажи хоть вторую буковку, опять заныл Женек.

— «О», — хмыкнул я, видя, что отгадать такую загадку ему вряд ли под силу.

Пухарчук тут же, как из пулемета, что-то забуробил и вновь жалобно посмотрел на меня.

— А третья какая?

— «Н», — горько усмехнулся я.

— Кнок, спок, рток… — застрочил пулемет. — Санок, занок, пинок. Нет! — опять взвыл Пухарчук. — Это очень сложная загадка! Ты мне скажи лучше первую букву!

— Ты в контрразведке работаешь или в филармонии? — возмутился я. — Почти все буквы выудил!

— Не все! — запрыгал он. — Вот сколько их всего?

— Ладно, — строгим голосом произнес я. — Первая буква «с», и у тебя осталось еще пять минут.

— Ага! Ну, сейчас! — заволновался Пухарчук, выстреливая такие словечки, что мне показалось, что он был близок к помешательству. — Даю тебе последний шанс. Перед буквой «н» стоит буква «е».

— Се-е-нок, — медленно, как бы прислушиваясь к звучанию этого слова, протянул Пухарчук и с надеждой взглянул на меня. — Твоя загадка даже сложнее, чем моя. Ну, скажи еще хоть одну буковку…

— Ладно! Говорю тебе самую главную букву. После первой буквы стоит буква «л». У тебя на размышление осталась целая минута!

— Сл… — быстро произнес Женек. -… енок! Сленок! Осленок! — вдруг рухнул он на кровать от удивления.

Пухарчук был в таком непостижимом изумлении, что даже потерял дар речи. Я с не меньшим удивлением смотрел на него.

— Откуда ты взял своего дурацкого осла? Ведь первая буква «с»?

Женек неистово замотал головой…

— Так… Осталось…

Я не успел сказать, сколько осталось, как Пухарчук весь подался вперед и, еще не веря самому себе, закричал своим пронзительным голосом, наводя ужас на спящих командировочных.

— А-а! — орал он, прыгая на кровати. — А-а!

Он пробежал по стене, пересек потолок по диагонали туда и обратно и упал, радостный и счастливый, на кровать.

— А-а! — вопил Женек. — Я же сказал, щас я тебя, под орех! Даешь водяной пистолет!

Теперь мне нужно было срочно сообразить, где его можно взять, — вернее, что соврать.

— Это же слоненок! — захлопал от радости Пухарчук в ладоши. — Ерунда, а не загадка! Моя в тыщу раз сложнее!

Мне стало обидно за свою загадку.

— А что же ты ее не отгадал?

— Кто не отгадал? Я? Да я такие загадки в две секунды! Говори, где пистолет?

— Сегодня в школе видел у одного пионера. Он сказал, что ему отец в «Детском мире» через директора достал.

— Через директора? — загорелся Женек. — Ну я завтра устрою директору! Если получится — и тебе достану, будем в войну играть! Знаешь, как здорово?!

— Давай спать, — строго произнес я. — У меня завтра тяжелый день будет… — вспомнил я про корриду.

Мы улеглись. Женек заснуть не мог. Он уже представлял, как завтра выстрелит мне в ухо и как я, раненый, буду целиться в него. Он ворочался и мешал мне заснуть. Пухарчук порывался несколько раз что-то сказать, но не решался.

— Ну, чего ты там пыхтишь? — поинтересовался я.

— Давай спорить, что ты сейчас рассмеешься? — рассыпался бубенцом Пухарчук. — Только нужно смотреть друг другу в глаза.

— Черт с тобой, спорим! — зажег я свет. — Все равно не спится!

— Смотри мне в глаза! — закричал Пухарчук. — Я буду говорить: «Папа умер», а ты меня спросишь: «Какой папа?», тогда я тебе говорю: «Римский папа», а ты должен удивиться: «Римский папа?», я тебе говорю: «Споем?», ты соглашаешься: «Споем». За мной подпеваешь… и чтобы не рассмеяться. Согласен?

— Ерунда, — согласился я, делая строгое лицо. — Поехали!

Мы уселись напротив друг друга и посмотрели в глаза.

— Ты знаешь, Евгешка, — гробовым голосом пропищал Женек, а в глазах его кривлялись бесенята, так что мне уже сейчас захотелось рассмеяться. — Папа умер!

— Какой папа? — все же сдержался я, делая не менее удивленное и скорбное лицо.

— Римский папа, — покачал Пухарчук головой, впиваясь в меня взглядом.

— Римский папа? — обалдел я.

— Споем?

— Давай.

— Луноходик заболел, — медленно запел Женек, растягивая губы в ехидную трубочку.

— Луноходик заболел, — подпевал я ему, вслушиваясь в дурацкие слова песенки.

— За-а-болела наша птичка! — спели мы, и, глядя на довольно хохочущего Женька, уже невозможно было удержаться от смеха.

— А теперь давай еще два раза подряд этот куплет! — визжал Пухарчук. — Я солирую!

— Луноходик заболел… За-а-болела наша птичка! Луноходик заболел…

— За-а-болела наша птичка! — выводил Женек пронзительным голоском между взрывами смеха. — Правда, смешно? — орал он.

— Сил нет, — не понимая, над чем смеюсь, отвечал я ему. — А ну, давай еще раз!

Наши соседи, не выдержав такого натиска веселья, присоединились к нам — и вскоре уже три соседние комнаты распевали в полный голос никому непонятную, но очень развеселую песенку.

— Папа умер! — вопил Пухарчук.

— Какой папа?! — стучали с потолка коромыслами. — Три часа ночи! Мать вашу за ногу!

Закулисный приказал мне явиться на спектакль, чтобы я, наконец, посмотрел удивительный «Мойдодыр», о котором столько сам трещал в школах и детских садиках. Он еще не знал о проданных билетах, деньги от которых благополучно разлетелись, как судорожно я за них ни цеплялся.

Закулисный сидел за столом, когда я пришел во дворец культуры «Тонус». Оставалось полчаса до начала спектакля. Неизвестно откуда вынырнула невысокая пухленькая Мила Африкановна.

— Здравствуйте, — выставила она на меня восхищенные глазки.

— Рад вас видеть, — улыбнулся я. — Еще не смотрели?

— Хотела утром прийти, но только сейчас освободилась. Вы будете играть?

— Нет, я что-то сегодня не в форме.

— Жаль, очень жаль… мне так хотелось бы на вас посмотреть. Ну, всего хорошего, думаю, мы с вами еще увидимся.

— Обязательно, — кивнул я, содрогаясь от мысли, что мне еще раз придется с ней встретиться.

— Так, — прорычал Закулисный. — Пришел?

— Пришел, Владимир Федорович, — бодро ответил я. — Ну как мой первый спектакль прошел?

— Ты что рассказывал в школе? — начинал свирепеть Владимир Федорович. — Это какой у нас театр черных лилипутов?