Черный театр лилипутов - Коротких Евгений Васильевич - Страница 54

Когда мы подходили к Стелле, больные ходили по парку с мудреными хоботками в стаканчиках и пили из них лечебную воду, в которой было столько железа, что они молодели и прямо на глазах совокуплялись. Я сказал, что люблю ее, и это мне было совсем нетрудно, я был старше, и жизнь казалась бесконечным чудом, но почему именно она, именно сейчас признается мне (когда в тот же день я снял в гостиничном номере с нее футболку с надписью «Московский цирк»…), как один непромытый господин, лет пятидесяти, с зеркальной болезнью и с наколками на волосатых лапах, плелся за ней с пляжа до самой гостиницы, как предлагал деньги, а ей было и страшно, и отчаянно приятно, и если бы (она так и сказала), если бы пьяный господин не споткнулся возле дверей гостиницы и не повалил швейцара, она бы еще вчера рассталась с невинностью, и если бы я ее взял за руку у телефона и сказал «пойдем», мы бы не пошли кормить Стеллу, а сегодня она хочет побыть последний день, последний день в своей жизни невинной, а завтра — целует она меня в губы, а завтра — маленькая грудь бесстрашно прижимается к моей, а завтра — ускользает она от меня, а завтра — один Бог нам будет судьей, покровителем. Ты завтра придешь в цирк, и я буду танцевать под куполом для тебя одного «Аргентинское танго», а хочешь, я сделаю на канате смертельное сальто, чтобы ты на всю жизнь запомнил меня, когда твое сердце сожмется от страха, но не бойся, глупый, я так люблю завтрашний день, я так устала от своей невинности, от домогательств старого администратора, что я привяжу себя тысячами лонж и буду кружиться под волшебную музыку для одного тебя, только для одного мужчины на свете, даже если мы больше никогда не увидимся, даже если разлетимся ласточками по голубому небосводу и никогда больше, никогда, никогда, никогда… заплакала ты, и бирюзовые слезинки, точь-в-точь, как сейчас у Валеньки, больно падают мне на плечи, и я закрываю глаза, потому что чувствую, как Валенька протягивает руку под кровать за сигаретами. Я изо всех сил стараюсь притвориться спящим. Пока Валенька будет курить, она будет украдкой меня рассматривать, один раз я не выдержал и открыл глаза, и она ничего не сказала и не спросила, и мы не были чужими поздним утром, когда любили друг друга, и я не боялся назвать ее Валенькой, потому что до сих пор не знаю, как зовут ее. Наверное, знал, но забыл. Я заблудившийся вздох Вселенной с измученным мозгом, прости меня, милая, что не оказался скрипачомснежнымбарсомостановителем-лавинподжигателемвулкановвором, что опять простой жалельщик оставшихся без Родины бегемотов придет полюбоваться на тебя в цирк, послушать «Аргентинское танго», что вновь и вновь остановится возле телефона и не возьмет тебя грубо за руку «пойдем», а будет радоваться, как ты стоишь возле клетки со Стеллой и хлопаешь в ладоши от радости, бросаешь куски хлеба прямо в огромную пасть африканской красавице, своей сестре по Космосу; я пришелец из ужасных миров, вынувший из прекрасных болот экватора самое грациозное творение природы и случайно, совершенно случайно назвавший его Стеллой, а не Валенькой, я z, игра белковой молекулы, счастлив тем, что делюсь с тобой хлебом, смеюсь, когда Стелла прячется в ванне, хитро подглядывает за нами и шумно выползает на своих прелестных ножках из ржавой воды. Самый вкусный хлеб у нас. Смерть кормильщику! Он забыл Бога, он забыл, что через двадцать три дня его переедет трамвай, забыл, что его душу тоже посадят в протухшую воду! Давно кончился хлеб для кормильщика, а Стелла не отходит от нас, она великое творение природы, может быть, знает то, что я узнаю только завтра, она, обреченная вскоре умереть в вечной девственности и одиночестве, думает о своей сестре по Космосу, у которой завтра последнее представление, последнее «Аргентинское танго» для единственного в городе вырубленных лип. Не плачь, Валенька, и брось курить, я устал без темноты, уличные хулиганы мне сейчас дороже тебя, я не понимаю смысла твоей так быстро состарившейся игры, но я твой союзник, и если тебе смертельно хочется поехать со мной в Липецк и покормить Стеллу хлебом из буфета на втором этаже, я помогу тебе в этом, только не мучь меня, затуши сигарету, которая прожгла мне глаза, сигарета мешает мне разглядеть под куполом цирка лонжу, которой пристегнута она, и я не вижу этого маленького троса, отделяющего оголтелых от верующих, я только слышу, как из-под палочки дирижера льется «Аргентинское танго», я только чувствую старческое хрипенье администратора, я только вижу ее, танцующую на канате в белоснежном бальном платье: бесстрашную, нежную, удивительную. Не плачь, милая, не плачь! Белые бабочки самые прекрасные обманщицы, один Бог им судья, покровитель. Не плачь, Валенька, я люблю тебя, только тебя одну, верь мне и не включай свет.

1986 г.