Дорога на Вэлвилл - Бойл Т. Корагессан - Страница 88

Он не может признаться в этом – и не признается. Поднимаясь со скамьи и ввинчиваясь в уплотняющуюся толпу, Чарли ощутил в себе достаточно сил, чтобы побороть страх и отчаяние, словно ядом наполнявшие его кровь. Он почувствовал, как на лице его проступает улыбка, как язык начинает сочиться сладостной ложью. Ничто в прежней его жизни не могло сравниться с невыносимым напряжением этой минуты – ни самая безумная болтовня, ни повергающая в отчаяние комбинация карт, ни удачный удар по бильярдному шару, ни обхаживание Уилла Лайтбоди… Сегодня он пройдет крещение огнем.

В кармане пиджака лежали аккуратно упакованные в большой конверт голубые с золотом акции «Иде-пи», предназначенные в подарок миссис Хукстраттен, – очень красивые и совершенно бесполезные. Точно такие же он всучил Уиллу в обмен на его чек. На сгибе правой руки Чарли держал наготове, словно букет, последний подложный образец продукции в красно-бело-голубой упаковке. Отступать некуда. Забыть о Бендере, не искать путей к отступлению – для него существует только этот миг и больше ничего. Улыбаясь, Чарли стоял на платформе. Глаза его горели, спина распрямилась. Час пробил, и он шагнул вперед, встречая свою судьбу.

Как когда-то Элеонора Лайтбоди, миссис Хукстраттен вышла из поезда в сопровождении множества тащивших ее багаж носильщиков. Дорожный костюм из ярко-синей материи, туго затянутая в корсет талия, ярко сверкающие перья на шляпе, меховой палантин. Маленькая, подвижная – ростом чуть выше ребенка, но крепкая, как железо – миссис Хукстраттен ворчливо раздала всем указания и в мгновение ока пронеслась мимо Чарли.

– Тетя Амелия! – крикнул Оссининг, преодолевая спазм в горле.

Они обнялись.

– Чарльз, мой Чарльз, – заворковала она, похлопывая его по плечу и обдавая ароматической смесью духов и пудры. – Дай же мне поглядеть на тебя, – потребовала старуха, отступая на расстояние вытянутой руки. Ее глаза, увеличенные толстенными линзами очков, казались заключенными в аквариум рыбками. На ее взгляд Чарли выглядел неплохо, разве что отощал. – Что с твоим костюмом? – возмущенно прищелкнула языком она. – Можно подумать, что ты в нем спал.

– Ну да, – пробормотал он, растерявшись, но сумел-таки удержать на лице притворную улыбку (он ведь и в самом деле спал в этом костюме вот уже три дня подряд). – Бизнес, сами понимаете. У меня почти ни на что не остается времени. Кстати, раз уж речь зашла о бизнесе, – его улыбка стала еще шире, – вот – это для вас. – И он протянул тете Амелии последнюю, единственную в мире упаковку «Иде-пи».

Разинутый рот так и остался открытым. Мягко заблестели глаза. Вокруг толклись коммивояжеры, торгующие акциями юнцы и престарелые пары из Огайо, но Амелия Хукстраттен приняла из его рук размалеванную картонную коробку и прижала ее к груди, точно редкостное сокровище. Три носильщика, сгибавшиеся под тяжестью ее багажа, покорно ждали, созерцая этот обряд с бесстрастием индийских йогов.

– Чарльз, – выдохнула она, словно ей не хватало воздуха, чтобы выразить всю глубину переполнявших ее в ту минуту эмоций. – О, Чарльз, я так горжусь тобой.

В кэбе по пути в Санаторий, покуда Чарли ломал себе голову в поисках хоть сколько-нибудь приемлемого объяснения, почему он не может помочь тете Амелии занести вещи в ее комнату, миссис Хукстраттен продолжала изливать свои чувства.

– Я горжусь, что ты выбрал себе такое поприще, Чарльз, – твердила она, и глаза ее сияли восторгом в сгущающихся вечерних сумерках. – Ты посвятил свою жизнь общему благу, а заодно и себе проложишь путь наверх. Это – да, это почти что крестовый поход. Подумать только, сколько пищеварительных систем «Иде-пи» спасет от расстройства… Хотела бы я, чтобы все эти Морганы и Рокфеллеры ставили перед собой столь же благородные цели. Боюсь, большинство наших богатеев и нуворишей думает только о деньгах. Стыд и позор, вот что я тебе скажу – это стыд и позор.

Чарли кивал, выдавливая из глотки невнятный звук, долженствовавший означать согласие. Он сам думал в этот момент только о деньгах, прикидывая, удастся ли ему настолько отсрочить окончательное разоблачение, чтобы успеть выжать из тетушки еще что-нибудь – и плевать ему на любовь, благодарность и восьмую заповедь в придачу. Кое-чему Бендер все-таки его научил: не допускай, чтобы угрызения совести мешали осуществлению твоих планов. Если в Чарли оставалось еще нечто мягкое, беззащитное, податливое, нечто человеческое – Бендер выдернул это и закалил в огне своего цинизма.

– А как поживает мистер Бендер? – расспрашивала миссис Хукстраттен, похлопывая Чарли по руке и высовываясь из окошка, словно впитывая в себя дивный и прекрасный вид города, будто пилигрим, достигший святилища. – Такой душевный человек. И столь проницательный.

Проницательный. Да уж, тут не поспоришь. По сравнению с ним изобретатель таблеток для улучшения памяти – жалкий слепец. С самого начала, в тот миг, когда Чарли случайно познакомился с Бендером на вечеринке у миссис Хукстраттен, тот узрел внутренним оком шаткое здание «Иде-пи», возведенное на гнилых столбах, узрел молокососов и простачков, выстраивающихся в очередь отсюда (и Чарли первый из них) и по всей стране вплоть до Бэттл-Крик; он заранее рассчитал день, когда добыча окажется достаточно большой, чтобы на том и покончить дело. Дорого бы Чарли дал за капельку подобной проницательности.

– Чарльз!

– А?

Амелия рассмеялась.

– Это из-за бизнеса ты сделался таким рассеянным? Я спрашивала о твоем партнере, мистере Бендере. Как он поживает?

– Прекрасно! – забулькал Чарли. – Потрясающе. Лучшего и желать нельзя. Правда, сейчас его нет в городе, – поспешно добавил он. – Он в Сент-Луисе. Расширяет наш бизнес.

– Как жаль, – пробормотала миссис Хукстраттен. Экипаж свернул на Вашингтон-авеню, и впереди показались огни Санатория. Огромное, горделивое здание, шесть этажей, сплошь залитых электрическим светом, торжествующим победу над вечерними сумерками. – Я так мечтала снова увидеть его. Впрочем, полагаю, он скоро вернется? – Скоро? О да, вернется, конечно же. Через несколько дней. Или через недельку. Вы же понимаете, трудно заранее сказать, сколько времени займет коммерческая поездка. Надо ковать железо, пока горячо.

Он путал и увиливал, но миссис Хукстраттен ничего не замечала. Она наконец увидела вблизи Санаторий и испустила в знак восхищения негромкое мурлыканье, крепко ухватив при этом Чарли за руку.

– Это он и есть, правда? – вскричала она (ответа не требовалось). – Я уже столько раз видела его на картинках и на открытках. «Славный Храм на горе» – это и есть Храм, ведь верно? – Вне себя от восторга, она вслух рассуждала о своих недугах – воспалении языка, опоясывающем лишае, нервном зуде. Чарли получил еще несколько драгоценных секунд, чтобы изобрести какое-то извинение и удалиться, прежде чем придется помогать вносить вещи в Санаторий, разыскивать ее комнату, распаковывать багаж, а потом и остаться на обед, принять участие в беседах и сплетнях, после чего снова провожать тетю в комнату. Покачивание коляски. Перестук копыт. Электрические огни все ближе.

– Доктор Келлог – святой, – тараторила миссис Хукстраттен. – Даже не понимаю, как тебе настолько повезло – подружиться с представителем столь выдающейся семьи. Это его сын или сын его брата?

Она выдержала паузу. Ловушка приоткрылась. Чарли пришлось войти в нее.

– Его сын, – беспомощно отвечал он. – Сын доктора.

– Кажется, в одном из писем ты упоминал, что его зовут Джордж? Ведь так – Джордж?

– Да, – дрожащим голосом подтвердил Чарли.

– Ну да, правильно – Джордж, я прямо-таки мечтаю познакомиться с ним – и снова повидать его отца! Я тебе рассказывала, что впервые я увидела доктора Келлога на его лекции в Манхеттене три года назад – или четыре? – тогда он говорил о пище как о наркотике, и я помню каждое слово, точно это было вчера. Мэг Разерфорд как раз… Господи, да мы уже приехали!

Да, они приехали. Коляска остановилась, кучер спустился на землю. Привратник Санатория и двое коридорных набросились на приезжих, как стая шакалов.