Выигрыши - Кортасар Хулио - Страница 60

– Глицид! Глицид! Я же говорил, что видел там глицида. Медрано и Рауль, беседовавшие у тента, прибежали на крик.

Лопес спрыгнул на палубу и посмотрел наверх. Несмотря на ослепительные лучи солнца, он различил на капитанском мостике силуэт худого офицера с седым ежиком волос, который разговаривал о ними накануне. Лопес сложил ладони рупором и крикнул так громко, что офицеру пришлось посмотреть в его сторону. Потом сделал знак рукой, приглашая его спуститься на палубу. Офицер по-прежнему смотрел на него, и Лопес снова повторил свой жест, но так энергично, словно делал отмашку сигнальным флажком. Офицер исчез.

– Что с вами, Ямайка Джон? – спросила Паула, тоже спрыгивая вниз. – Для чего вы его позвали?

– Я позвал его, – сказал Лопес сухо, – потому что мне так захотелось.

Он направился к Медрано и Раулю, которые, по-видимому, одобряли его намерение, и показал им наверх. Лопес был так возбужден, что Рауль посмотрел па него с веселым удивлением.

– Вы думаете, он спустится?

– Не знаю, – ответил Лопес. – Может, и не спустится, но я хочу предупредить вас, что, если он не явится через десять минут, я швырну вот эту ганку в стекло.

– Превосходно, – сказал Медрано. – Это самое малое, что можно сделать.

Но офицер вскоре появился, как всегда немного нахмуренный и сдержанный, словно уже заранее отрепетировал свою роль и приготовил ответы па возможные вопросы. Оп спустился по трапу правого борта, извинился, проходя мимо Паулы, которая насмешливо поздоровалась с ним. И только тут Лопес заметил, что стоит почти голый и что ему в таком виде предстоит разговаривать с офицером; и это почему-то разозлило его еще больше.

– Добрый день, сеньоры, – сказал офицер, отвесив полупоклон в сторону Медрано, Рауля и Лопеса.

Стоя чуть поодаль, Клаудиа и Персио наблюдали за этой сценой, не принимая в ней участия. Лусио с Норой куда-то исчезли, а почтенные дамы, смеясь и кудахча, продолжали болтать с Атилио и доном Гало.

– Добрый день, – сказал Лопес. – Вчера, если не ошибаюсь, вы сказали, что нас посетит корабельный врач. Но он не пришел.

– О, весьма сожалею. – Офицер, казалось, был поглощен пушинкой на рукаве своего белого кителя. – Надеюсь, ваше здоровье в полном порядке.

– Не будем говорить о нашем здоровье. Почему не пришел врач?

– Полагаю, он был занят с нашими больными. Вы обнаружили что-нибудь… симптомы, которые вас обеспокоили?

– Да, – мягко сказал Рауль. – Вокруг нас чума, как в экзистенциалистском романе. И между прочим, вам не следовало давать обещания, раз вы их не выполняете.

– Врач обязательно придет, можете быть спокойны. Я но хотел бы говорить об этом, но по соображениям безопасности – надеюсь, вы понимаете – необходимо, чтобы вы и… мы, скажем так, как можно меньше вступали в контакт… хотя бы в эти первые дни.

– А, тиф, – сказал Медрано. – Но если кто-нибудь из нас, я например, готов рискнуть, почему бы не пойти вместе с вами па корму к врачу?

– Но затем вам надо будет вернуться назад, и в этом случае…

– Ну вот, опять все сначала, – сказал Лопес, проклиная Медрано и Рауля за их вмешательство. – Послушайте, я уже сыт по горло, понимаете, что это значит? Мне осточертело это путешествие и вы, да-да, вы и все остальные глициды, начиная с вашего капитана Смита. А теперь слушайте: может, у вас там, на корме, в самом деле что-то неладно, не знаю, тиф или какие-то крысы, я только хочу предупредить: если двери по-прежнему будут заперты, я готов пойти на все, лишь бы их открыть. И когда я говорю, что готов на все, так оно и есть. Учтите.

У Лопеса от гнева дрожали губы (Раулю даже стало жаль его), но Медрано, казалось, разделял его негодование, и офицер понял, что Лопес говорил не только от своего имени. Отступив на шаг, он с холодной любезностью поклонился.

– Я не желаю отвечать на ваши угрозы, сеньор, – сказал он, – но обо всем доложу начальству. Со своей стороны я глубоко сожалею, что…

– Полно, полно, оставьте ваши сожаления, – сказал Медрано, вставая между офицером и Лопесом, который сжал кулаки. – Лучше ступайте и, как вы правильно сказали, доложите обо всем начальству. Да поскорее.

Офицер вперил в Медрано глаза, и Раулю показалось, что он даже побледнел. Правда, на таком ярком солнце и при таком загаре это было довольно трудно определить. Офицер сухо отдал честь и повернулся. Паула пропустила его, освободив на ступеньке место, куда едва можно было поставить ногу, и затем подошла к мужчинам, которые растерянно переглядывались.

– Бунт на корабле, – сказала Паула. – Прекрасно, Лопес. Мы полностью на вашей стороне, безумие куда заразительней тифа 224.

Лопес посмотрел на нее, словно пробуждаясь от кошмарного сна. Клаудиа подошла к Медрано, слегка коснулась его руки.

– Мой сын в вас души не чает. Посмотрите, какое у него восторженное лицо.

– Я иду переодеться, – резко сказал Рауль, для которого происходящее, казалось, вдруг потеряло всякий интерес. Паула продолжала улыбаться.

– Я очень послушна, Ямайка Джон. Мы встретимся в баре.

Почти касаясь друг друга, они взбежали по трапу, оставив позади Бебу Трехо, которая притворилась, будто читает журнал. Полутьма в коридоре показалась Лопесу чернее ночи, не хватало только сновидений, где кто-то незаслуженно завладевал высоким постом. Он чувствовал себя одновременно и возбужденным и усталым. «Лучше бы я набил ему морду», – подумал Лопес, но теперь ему было почти все равно.

Когда он поднялся в бар, Паула уже заказала два пива и докуривала сигарету.

– Непостижимо, – сказал Лопес – Впервые вижу, чтобы женщина переоделась раньше меня.

– Вы, наверное, нежились под душем, как римлянин, если так запоздали.

– Возможно, не помню. Кажется, я действительно долго простоял под холодным душем, вода была такая приятная. Теперь я чувствую себя гораздо лучше.

Сеньор Трехо прервал чтение Omnibook, чтобы поздороваться с ними вежливо, но прохладно, что, как отметила Паула, было весьма кстати в такую жару. Усевшись в самом дальнем от двери углу, они видели лишь сеньора Трехо и бармена, разливавшего по стаканам джин и вермут. Когда Лопес наклонился к Пауле, чтобы прикурить от ее сигареты, он ощутил, кроме табачного дыма и легкой качки, что-то еще, похожее на счастье. Но к этому сладостному чувству вдруг словно примешалась капля горечи, и, обескураженный, он отстранился.

Она продолжала спокойно и кокетливо ждать. И это ожидание длилось долго.

– Вы все еще жаждете прикончить этого несчастного глицида?

– А-а, плевать мне на него.

– Да, конечно. Этот глицид всего лишь предлог. Не его, а меня вы готовы были растерзать. Разумеется, в переносном смысле.

Лопес посмотрел па свое пиво.

– Значит, вы входите в каюту в купальнике, как ни в чем не бывало раздеваетесь, и он тоже входит и выходит, тоже раздевается, когда захочет, и так далее и тому подобное, да?

– Ямайка Джон, – сказала Паула с комическим упреком. – Manners, my dear [96].

– Не понимаю, – сказал Лопес – Абсолютно ничего не понимаю. Ни этот пароход, ни вас, ни себя самого; все это какая-то сплошная нелепость.

– Дорогой мой, кто знает, что происходит за стенами домов Буэнос-Айреса. И не раздеваются ли девушки, которыми вы восхищались illo tempore [97], в присутствии сомнительных особ… Вам не кажется, что порой вы рассуждаете, как старая дева?

– Не говорите пошлостей.

– Но это так, Ямайка Джон, вы рассуждаете точно так же, как стали бы рассуждать эти несчастные толстухи, развалившиеся под тентом, если бы узнали, что мы с Раулем не женаты и вообще не связаны никакими узами.

– Мне противна одна мысль об этом, и я вам не верю, – сказал Лопес в бешенстве. – Я не могу поверить, что Коста… Но тогда в чем дело?

– Напрягите свой мозг, как выражаются в переводных детективных романах.

– Паула, можно свободно смотреть на вещи, это я прекрасно понимаю, но чтобы вы и Коста…

96

Что за манеры, мой дорогой (англ.).

97

Некогда, в свое время (лат.)