Часовщик - Кортес Родриго - Страница 35

— У меня и самого этой меди — по весу на три-четыре сотни ваших фальшивых мараведи хватит. Зачем же мне еще? — говорили одни.

— А завтра что будет? — задавали риторический вопрос другие. — Начнете на кусках дерева мараведи рисовать? Или даже на бумаге?

А третьи, наиболее смышленые, чаще из мастеровых, делали простейшую литейную форму и начинали отливать почти такие же монеты.

Впрочем, все это большой опасности не представляло. Главное, чего ждал Томазо и о чем его однокашник, а ныне фаворит королевы, неоднократно предупреждал Изабеллу, — вот-вот должны были хлынуть потоки фальшивок из еретических стран — вместе с Библиями на арагонском языке.

— Поймите, милая, — без устали твердил Изабелле ее фаворит, — таможня уже перестала быть сугубо светским делом; теперь таможня — авангард Дела Веры!

И королева подумала, подумала и согласилась: отныне все дела по контрабанде переходили в ведение Святой Инквизиции.

И только набитые произведенными в монастырях и в силу этого сказочно дешевыми товарами торговые караваны Ордена шли, как и прежде, — без пошлин и без досмотра — через любые границы.

Амир получил достаточное для продолжения обучения количество денег уже после первой партии Библий на арагонском языке. Но бросить все сейчас, когда можно заработать еще и еще, было немыслимо. Так ему сказал старейшина, и Амир по здравому размышлению согласился. Они перегнали в Лангедок еще три табуна и вывезли назад, в Арагон, восемь повозок, битком набитых Библиями. Разумеется, уже на втором переходе пришлось подкупать таможню, а на третьем — еще и платить монастырю. Монахи выставили на отнятой у еретиков земле свои вооруженные посты и напрочь перегородили самую удобную тропу. А потом все кончилось — разом.

Сначала Папа объявил Крестовый поход против мятежного Лангедока. В длинной, наполненной гневом и страстью булле Папа обвинял евангелистов и в поклонении Нечистому, и в целовании козлов и жаб в их мерзкие зады, и в организации сатанинских синагог, шабашей и свального греха.

Понятно, что, когда собранные со всей Европы крестоносцы ступили на землю Лангедока, Папа первым делом отправил их охранять свои семейные земли. Лишь поэтому Амир и сумел проскочить с грузом — прямо перед носом у крестоносцев. Но вот когда он подошел к границе, там рядом с привычными чиновниками таможни уже стояли монахи.

— Не пропустят, — сразу понял Амир.

— Может, заплатим? — предложил старейшина. — Неужели им двух сотен луидоров на всех не хватит?

Амир покачал головой:

— Это не обычные монахи; это люди Ордена.

— Неужели придется крюк делать? — поморщился табунщик.

— Придется, — кивнул Амир.

Они потратили еще двое суток, сделав крюк, обошли горы с другой стороны и с облегчением пришпорили лошадей. Тропа через границу была пуста.

— Все, — зарекся Амир, — это мой последний поход. Учиться поеду…

— Да брось! — рассмеялся старейшина. — Что тебе с этой учебы? Вот настоящая жизнь!.. О, Аллах! Что это?! Назад!!! Всем назад!!!

И в следующий миг сопки окутались пороховым дымом, а залегшие поверху с обеих сторон дороги люди в черных монашеских капюшонах принялись их расстреливать — быстро и методично.

Бруно отсидел самые накаленные дни «медного мятежа» за высокими стенами францисканского монастыря — вместе с остальными членами Трибунала. Но утихло все на удивление быстро. Нет, регулярно очищаемые королевскими интендантами арагонские деревни все еще бунтовали — яростно, упорно, но вот город… Горожане довольно быстро поняли, что в Сарагосе виновных они не найдут: король прятался в одном из поместий Изабеллы в далекой Кастилии, а менялы-монахи из орденских лавок лишь пожимали плечами:

— А мы что сделаем? Не мы это медное мараведи чеканим; сами видите, чей профиль на монете…

И столичные жители не то чтобы смирились, но как-то затихли и, не найдя других виновных, все чаще и чаще доносили друг на друга.

Никогда еще Бруно не имел таких возможностей. И открыл их, как ни странно, сам Комиссар Трибунала.

— Харчевню Каталины де Гевара в реестр конфискаций не вноси, — как-то подошел он к своему приемщику, — и скажи нашему нотариусу, чтобы переписал ее на имя моей внучки Бланкиты.

Бруно на мгновение растерялся, но тут же; взял себя в руки и уверенно кивнул:

— Хорошо.

Ему уже доводилось переписывать имения и земли еретиков на родственников епископа. Для этого нужно было только дать задание нотариусу и проследить, чтобы тот правильно — задним числом — оформил фиктивную купчую. Но для себя Комиссар попросил впервые.

— Ну и себе там… что-нибудь подбери… — милостиво разрешил старик.

Так и пошло. Обезумевшие от пыток еретики готовы были подписать все, что угодно, лишь бы им дали передышку — хотя бы на полчаса. И все их имущество проходило через Бруно. В считанные недели он стал хозяином четырех красильных мастерских, двух гостиных дворов и одного публичного дома. Понятно, что внучка седого инквизитора получила вчетверо больше, а уж сколько взяли себе родичи епископа, Бруно даже не считал.

Впрочем, это были крохи. Более всего выгод по праву получала Церковь и ненавидимый каждым арагонцем, но так и не свергнутый Бурбон. Буквально на глазах им да еще доносчикам стала принадлежать почти вся Сарагоса, и горожане были поставлены перед весьма небольшим выбором: или они работают на короля, или — на монахов. И многие выбирали монастыри Ордена: возможность платить за работу конфискованной у евреев заграничной монетой осталась только у них.

Бруно наблюдал за происходящим все с большим восхищением. Невидимый часовой мастер уже начал сводить разрозненные механизмы вместе — внутри единой на всю католическую Европу «часовой рамы». А потом в Сарагосу стали поступать контрабандные голландские Библии на правильном арагонском языке, и процессы Трибунала кардинально изменились. Еретики впервые за все время действительно стали таковыми и сопротивлялись Инквизиции абсолютно сознательно.

— Откуда вы набрались этих еретических мыслей? — привычно спрашивал старый Комиссар и тут же получал неожиданно опасный ответ:

— Я читал Библию.

Понятно, что в Библии не говорилось ни о Папах, ни об Инквизиции, ни о пытках, но большинство арагонцев лишь теперь смогли убедиться в этом лично. Более того, некоторые умники, сговорившись с евреями, сверили тексты Ветхого Завета и пришли к выводу, что латинский, считай, папский, перевод не просто искажен; он весьма своекорыстно исправлен! Те же, кто читал еще и Новый Завет, становились опасны втройне, ибо знали: истинное имя самого первого священника Рима — вовсе не Петр, а Каиафа 24.

И тогда вышла булла Папы, и евангелистские переводы, еврейские оригиналы, да и просто сомнительные книги начали жечь. Сначала в Севилье под руководством одного из лучших сынов Церкви — Торквемады, а затем и по всей стране.

Это был весьма утомительный период. Чтобы рассортировать греческие, арабские и еврейские книги конфискованной университетской библиотеки, Бруно даже пришлось подключать ребят из Христианской Лиги, и все равно Трибунал не справлялся. И лишь когда все это свалили в центре университетского двора и подожгли, а Бруно отправился описывать домашнее имущество профессуры, работа пошла веселее.

— Алгебра 25… — не обращая внимания на яростные протесты хозяина дома, читал Бруно заглавия книг и поворачивался к писарю, — явно жидовская ересь. Заноси.

Хозяин дома, услышав такую трактовку, позеленел и схватился за сердце. Кто-кто, а уж профессор знал реальный уровень знаний квалификаторов Инквизиции. Там запишут в число сомнительных все книги сложнее псалтыри. А значит, ждет его одно — костер.

Но еще лучше пошли дела, когда Бруно принялся описывать библиотеки раввинов.

— Здесь только рабочие записи, — попытался перенаправить обыск раввин, — интересующая вас библиотека в соседней комнате…

24

Каиафу в Петра переименовал в IV в. Евсевий Кесарийский (Евсевий Памфил) при помощи лингвистических манипуляций. Именно это и обеспечило Риму его юридические права

25

Алгебра — Аль-гебра — игра слов от арабского «al-hebrew» — «от евреев»