Садовник - Кортес Родриго - Страница 42

— Я не убивал моего отца, лейтенант, — сразу посерьезнев, печально покачал головой Сесил. — А от наследства отказался, когда узнал, что Гарсиа арестован.

— Зачем?

— Нет, лейтенант, ты все-таки безнадежный провинциал… — криво усмехнулся бывший наследник. — Понятно же, что, если в доме государственный преступник, имущество так и так арестуют… Так почему бы не сделать красивый жест? Дошло?

Мигель охнул. Это был настолько очевидный политический ход, что не заметить его мог только полный придурок!

— Быстрее соображать надо, лейтенант, — мстительно улыбнулся Сесил. — Вот поэтому ты внизу, а я — наверху.

Тем же вечером измотанный беспрерывными размышлениями Мигель написал письмо в Вену — доктору Фрейду. Два дня переводил его на немецкий с бескорыстной помощью молоденькой преподавательницы из недавно открывшейся государственной школы, отослал, а спустя всего месяц, в декабре, получил ответ.

Всемирно известный доктор не без доли скрытого сарказма поблагодарил «Herr Santsches» за оказанное ему доверие и с ходу отверг почти все пропитанные махровым полицейским духом предположения своего корреспондента.

Доктор сразу же указал Мигелю на то, что присланная им копия рисунка орхидеи, вне всякого сомнения, содержит сходные с вагиной элементы, и обратил его внимание на то, что пациент покушался на жизнь только мужчин и только из этой семьи.

Доктор не исключал, что пациент либо принадлежит к членам этой семьи, либо считает себя ее неотъемлемой, возможно, незаслуженно отвергнутой частью, что иногда случается с незаконнорожденными. Причем, по мнению доктора, сломанная орхидея либо означала бессознательный намек на утрату женского начала в семье, либо указывала на бывшее в прошлом насилие над женщиной, скорее, всего, матерью пациента.

Далее доктор Фрейд обратился к факту удушения пострадавших и высказал предположение, что удушение в данном случае символизирует либо перенесенные трудные роды, память о которых каким-то образом сохранилась во внутреннем «Оно» пациента, либо невыносимо тяжелую обстановку в семье, особенно в детские годы.

Конкретно о самих покушениях доктор написал немного, но счел необходимым предположить, что первый пострадавший, приехавший издалека мужчина (сеньор Ансельмо, мысленно отметил Мигель), скорее всего, каким-то образом покусился на равновесие в семье и, возможно, предложил кому-то брак, усыновление или, к примеру, переезд.

А вот удавшееся убийство самого старого и явно доминирующего члена семьи, по мнению Фрейда, не могло бы случиться без самых серьезных оснований. Здесь венский доктор настойчиво рекомендовал вдумчиво изучить все последние дни покойного, — возможно, тот принял какое-то чрезвычайно важное для пациента решение.

Но сильнее всего заинтересовал венского провидца случай с пропажей трупа самой старой женщины семьи. Доктор написал об этом так много и наукообразно, что переводившая письмо преподавательница корпела над ним до поздней ночи и часть специальных терминов так и не осилила. Но зато здесь доктор обратил внимание на каждую, даже самую незначительную, деталь.

Разбитая крышка усыпальницы, по Фрейду, определенно означала протест против смерти и освобождение духа женщины от оков тьмы. Рассыпанные по всему склепу розы — протест против жестокости и смерти, ведь оттого, что их срезали для гроба, количество страданий в мире только увеличилось.

Оставленный в двери склепа ключ означал символический коитус с похищенной женщиной и, возможно, вызов, откровенную демонстрацию намерения вернуться за любым похороненным. А то, что тело мертвой женщины привязали к двум палкам веревками из ее собственного платья, и вовсе привело знаменитого исследователя человеческих душ в бурный восторг. Здесь диагностировалось все: и нереализованные детские сексуальные вожделения, и попытка удержать то, что безвозвратно уходит, и даже намек на какие-то древние, доисторические верования об опасности, исходящей от мертвых, и это означало, что пациент и боялся, и желал похищенного тела одновременно.

В самом конце письма скороговоркой указывалось на то, что, несмотря на использование такого сложного и многозначного культурного символа, как орхидея, пациент не обязательно человек из высшего света; возможно, он вообще малограмотен, как это часто бывает в среде незаконнорожденных. А оба пропавших тела, скорее всего, где-то тщательно и заботливо укрыты, и, вероятно, не слишком далеко. Фрейд настоятельно рекомендовал поискать их в каком-нибудь уединенном, любовно украшенном месте.

Мигель Санчес прочитал это письмо, наверное, раз двадцать. Молодой полицейский был довольно просвещенным человеком, он достаточно хорошо был знаком с трудами своего великого современника. Но впервые мнение венского доктора вызвало в нем столь тягостное чувство.

Во-первых, одних внебрачных детей полковника Эсперанса в окрестных селах были десятки, если не сотни. Как говорили в народе, старый козел не всегда был таким дряхлым и в прежние времена не пропускал ни одной симпатичной мордашки и ни одной пухленькой задницы. И ни замордованные батраки, ни вечно озабоченные возвращением долгов арендаторы воспрепятствовать ему в этом не смели.

Чаще всего и дети, и их формальные отцы прекрасно знали, кто чей. И уж наверное, кое-кто, не имея возможности отомстить непосредственному виновнику своего позора, с удовольствием отыгрывался на отродье этого старого козла.

Впрочем, даже если не брать во внимание внебрачных потомков Эсперанса, под указанные доктором признаки в этом городе подпадала чуть ли не треть населения. У большинства горожан было нелегкое, наполненное насилием детство и масса подавленных страстей, и по Фрейду выходило, что достаточно сработать невидимому пусковому механизму, и каждый из них теоретически может превратиться в монстра, готового убивать родственников и соседей, а потом делать с трупами такое, за что в иных странах сажают на кол.

Мигель брезгливо поморщился. Кабинетный ученый, этот старый книжный червь, похоже, совсем потерял представление о реальности, если позволял себе подобные предположения. По крайней мере, в отношении испанцев. Впрочем, его лично это как бы уже и не касалось. Разумеется, Мигель сожалел, что дело это закончилось для него так бесславно, но, с другой стороны, ему — двадцать шесть лет, молодой Республике — и того меньше, всего-то полтора года, а значит, у них все еще впереди.

Часть III

Всю зиму Себастьян вносил в саду незначительные поправки и готовился к весне. Целыми днями он бродил по мокрому, черному от постоянных дождей саду, осматривая каждую свободную площадку и каждый островок деревьев с нескольких позиций, и вскоре с удивлением понял, что впечатление очень зависит от того, с какой точки смотреть на то или другое место. Одно и то же место могло выглядеть печально-меланхолическим или же оставлять ощущение непреклонной стойкости — откуда посмотреть.

Это заставляло его нервничать. Райский сад обязан быть совершенным, что, в свою очередь, предполагало абсолютную завершенность, законченность творения, в то время как его сад постоянно менялся — не только в зависимости от сезона, но, как оказалось, даже от такой мелочи, как два-три шага в сторону.

Он понимал, что сад в целом и не должен устраивать каждого своего будущего постояльца: счастье у каждого свое. Бог наверняка просто выделит каждому свой кусок, на котором тот и будет наслаждаться вечным покоем и совершенной гармонией сада и своей души. Но выстроить даже один-единственный такой кусочек вечного счастья оказалось крайне трудной задачей, а Себастьяну нужно было создать целых восемь таких участков — для каждого из Эсперанса, живого или мертвого.

Он стал наблюдать за господской семьей еще пристальней и с ужасом заметил, что они тоже бывают разные, — все зависит от настроения!

Это открытие выбило его из рабочего состояния чуть ли не на месяц, и лишь к февралю Себастьян понял, что все дело в тропинках. Себастьян давно знал, что, за исключением Пабло, господа никогда не уклоняются от однажды проложенной и ставшей привычной тропы. Но оценил все значение этого факта лишь теперь.