Дом Альмы - Коруджиев Димитр - Страница 24

Я сидел с глупой улыбкой, не смея шевельнуться. Неужто моим страданиям приходит конец? Сильнейшее потрясение сделало меня наивным, мой ум недоумевал: почему не распахнутся все двери, чтобы пропустить ликующие толпы, несущие факелы и поющие гимны?

«Люди, неужто судьба случайно обрекла меня на такие муки? Они длились день за днем, год за годом. Никому не пожелал бы я таких испытаний. Я был миниатюрной копией Спасителя; я был прикован, чтобы кто-то другой получил возможность двигаться. Но вот, доля моя изменилась!»

Но где же толпы?

Рядом только Рене, она одна. Поставив передо мной полную тарелку супу (морковь и крапива), она придвинула соседний стул и наблюдает, как я, давясь, пожираю подарок Альмы в честь первого успеха. Я успел забыть, что такое голод и что такое настоящая еда, но первая же ложка все ставит на свое место. Ни слова больше. Говорить и слушать я не намерен. Суп – вот подлинный источник жизни.

Последняя ложка. Огромное чувство вины перед Рене. (За возбуждение свое, за Мариэн… Ведь мне помогло сесть возбуждение…) Беру ее за руку:

– За что ты меня благодаришь?

– Так ведь сегодня четверг, мой выходной. И я поехала в город, чтобы полить кактус, другого дела у меня не было. Весь день молилась за тебя доброму Богу, просила помочь. А поблагодарила тебя за то, что Господь услышал мой голос.

Тяжелейшее чувство вины. Бедная Рене, как ты заблуждаешься… Я выродок, и исцеление даровано мне адом; теперь плачу я.

– Не плачь, не надо, – вытирает она мне слезы, – ты заслужил это. Утром я звонила маме в Северную Швецию, просила тоже за тебя молиться. Она ведь каждое воскресенье ходит в церковь. Вот и сегодня, перед тем, как вернуться, я говорила с ней, просила не забывать о тебе. Я привезла тебе кассетофон и десяток кассет почти все – классика.

Я целую шершавые костяшки ее пальцев. Я уничтожен, раздавлен.

– До недавнего времени, до этой зимы, я жила, как и все

– потребительски. Думала только о деньгах и вещах, хотя денег у меня никогда не было. Как-то вечером, сидя в одиночестве на кухне, почувствовала себя… такой одинокой и жалкой… как будто собственное сердце предъявило мне обвинения… Прежде я не верила в бога, но на следующий день записалась в одну маленькую христианскую секту. Так и здесь, в Стокгольме, у меня появилась семья. А благодаря единоверцам я вновь обрела свою прежнюю семью. Снова стала дочерью своей матери, стала чаще ее навещать. Самая важная обязанность человека – не позволять душе своей иссохнуть. Альма и Пиа, ты и Питер – никто из вас не верит в бога, но я вас люблю. Альма утверждает, что идет путем, отличным от христианского. А Питер как-то заметил мне в разговоре, что надо воспринять и внутренне осмыслить лучшее, что есть во всех религиях, причем не обязательно быть религиозным. Какой он интересный, этот Питер, вроде ничего особенного не читает, но духовно он выше многих.

– Я тоже тебя благодарю.

Рене никогда не узнает, что моя благодарность относится единственно к ее рассказу, а не к тому великому мгновенью, когда мне удалось сесть.

52.

Описать тихое разочарование Рене у меня не достанет сил. Поэтому перенесемся в близкое будущее: в последующие дни ни разу больше мне не удалось повторить успех – сустав оставался неподвижным. По-прежнему стоя пил я свою картофельную воду. «Исцеление адом» оказалось кратковременным, иллюзорным, обманчивым.

53.

Я не мог подняться в комнату Мариэн через полчаса после того, как узнал, что Рене за меня молилась. А потому ушел к себе и в жестокой борьбе подавил свое возбуждение. (Я так и не выяснил, ждала ли меня тогда юная датчанка.)

Той ночью я примирился с мыслью, что мне не суждено обладать женщиной здесь, в «Брандале». Какие препоны, какие обстоятельства тому причиной? Все препоны и обстоятельства – в нас самих, в наших душах.

54.

Двадцать шестой день голодания. Надежда гасла, я понимал, что вчерашний мой подвиг – обманчивый сон, ирреальная действительность, нередко воображаемая человеком, попавшим в экстремальную ситуацию. Разговоры, мечты, письма, которыми обменялись мы с Альмой… Вот и все. Никогда мой сустав не станет двигаться; однако это еще не конец. Особо жалеть мне не о чем – эта мысль уже вызревает в моей книге. Артрит уже перестал быть для меня самой важной проблемой. И все же, дожидаясь звонка из Софии (Альма снова заказала разговор), я прикрыл глаза и представил себе операционный стол и лежащую на нем как совершенно самостоятельное существо ногу. Наклоняюсь, целую ее и выхожу. Мне предстоит дожидаться решения снаружи. Но как же я передвигаюсь? Благодаря силе, которой одарил меня отказ считать артрит самой важной проблемой.

Я ждал разговора с той единственной женщиной, которую никогда не переставал любить, и не имело значения, буду ли я с Мариэн или нет. Необходимый мне человек, это она благословила меня на поиск «Брандала». Ну, а другие? Рене, например? На колени перед Рене. Но стакан воды она мне протянула уже потом, когда я тронулся в путь. Единственная женщина – это та, что тебя провожает.

В приоткрытую дверь столовой вижу Мариэн. Она раскладывает на пустующих столах тщательно свернутые салфетки. Помогает, как и все. Весьма заурядная милая девушка с прыщавым лицом…

Звонит телефон. Одной рукой хватаю трубку, другой захлопываю дверь кабины.

– Милая…

55.

Я рассказал ей, как, споткнувшись на неровных досках причала, уронил костыль и упал на колени. Берти и сосед Альмы поспешили мне на помощь.

Рассказал о рабочих, которые строят деревянные коттеджи – с ними мы время от времени обмениваемся приветствиями.

А как нога?…

Рассказал и о других пустяках. Почему бы и нет? Разве не нужно жить проще, делиться друг с другом обыкновенным? Питер не захотел бы рассказывать о себе ничего из ряда вон выходящего…

Как там твоя нога?

Милая, никакой надежды. Поголодаю еще четыре дня, пусть исполнится ровно месяц, и все.

Три секунды тишины.

Целую тебя, люблю, не унывай. Сделают операцию, все будет в порядке, вживят искусственный сустав и дело с концом… Нас ждет покой. Да ведь и живешь ты не одним артритом. Артрит – это еще не все.

Вот именно. Вот именно.

Вот именно.

56.

Жизнь в «Брандале» продолжается… Кто-то из пациентов уезжает, но это только кажется. В сущности, все они здесь.

«Можно добраться до Осло и встретить там человека, оставшегося в „Брандале“. Его молчание обволакивает тех, кто рядом, обволакивает окружающие его предметы аурой, и эта аура оказывает на них влияние. Уж такой человек знает, что любое место может иметь хоть сто тысяч ипостасей. А потому, в какой бы уголок мира его ни забросило, жить он будет в „Брандале“.

Других узнать еще проще. Поговорив с женой и выполнив обычную программу (солнечные ванны, прогулка, немного чтения – спасибо Рене, привезла несколько французских журналов), я отправился в столовую: подошло время обеда. И там застал новенького: очень полного шведа лет двацати, облаченного в джинсы и расстегнутую до пупа рубашку. Альма посадила его к нам за стол, но обычного в таких случаях слова не произнесла. Мы постарались ему помочь. Налили картофельной воды и настойки из льняного семени, почистили чесноку и яблок. Он наблюдал за всем этим с некоторым ужасом. Питер обратился к нему вполголоса и очень деликатно. Ноль внимания. Юный швед затравленно озирался по сторонам, будто угодившее в западню животное.

Когда мы поднялись из-за стола, Питер убежденно заявил, что парень сегодня же сбежит. Он из богатой семьи. Полнота – а, наверное, и не только полнота, – вызвала болезнь почек, астму и гипертонию. Родители хотели, чтобы он поголодал хоть дней десять, немного похудел, но юноше не хватает воли… В современном мире умудряются придать мишурный блеск и словам, и минутам, превращая их в побрякушки, добавил Питер. Толстяк так привык к обилию побрякушек, что сейчас, небось, думает: «Вот ведь угораздило занести в самое скучное место на свете!»