Дом Альмы - Коруджиев Димитр - Страница 37

– Извини, – сказала Альма, – я была не в себе. Ты работаешь очень хорошо, и я хочу, чтобы ты всегда говорила правду, как только что. Мне полезно услышать ее.

Она обняла Рене и попросила ее не торопиться…

Сжав руками спинку стула, Альма никак не могла начать лекцию; там, где сидели Грете и Таня Харрис (да, только что они были там), вновь повторялась утренняя сцена… Вот она возвращается, дает Рене 2500 крон – ее месячную зарплату. Рене ошеломлена и тронута (сумма немалая) и, в свою очередь, обнимает ее. Тогда Альма вручает ей лист бумаги – только что в своей комнате написала несколько слов благодарности за ее старательность…

Появилась и сама Рене с двумя дымящимися мисками в руках. И ее нынешний образ стер прежний, а в точке, где разыгрывалась промелькнувшая было сцена, опять возникли Грете и Таня Харрис. Рене казалась счастливой… Была достойна презрения.

Ох, уж эти жалкие людишки… Можешь ругать и бить их, но стоит сказать им пару благосклонных слов, готовы целовать тебе руки. Два благосклонных слова, слетевшие с твоих уст, достаточны, чтобы превратить их дерзость в кучу опилок. (Их случайная дерзость – дерзость пигмеев.) Случайное качество, способное убить их. Пять или шесть поступков вроде этого свели бы Рене в могилу. Пять или шесть проявлений смелости обессиливают маленьких людей, и первый порыв ветра ломает их.

Кроме Питера, который мог… пережить ее. Только теперь она поняла, почему скорбит о нем столь глубоко: ему предстояло взирать на мир и после нее: вглядываясь в его глаза, она ощутила вкус будущего, проникла за пределы отпущенного ей срока. Вечный Питер, лишенный дерзости, потому что жизнь не пугала его, он не растрачивал себя, решаясь на смелые поступки.

«Я уже стара, – сказала Альма, – очень, очень стара. Через месяц-другой в Швеции выпадет снег. Зимой мне всегда кажется, что мир столь же стар, как и я, или, точнее, – я стара, как мир. Вся Швеция, вся Дания стареют надолго.

Порой я думаю, что прожила столетия и узнала многое… но в следующее мгновение понимаю, что мир непонятно великолепен, знания мои ничтожны, а поведение неразумно…»

Альма расплакалась, прервала лекцию. Отвернувшись, она вытирала слезы скомканным платком. Изумленный ее последними словами (теперь ему переводил Зигмунд), Петер смотрел на кухонную дверь – не появятся ли Пиа и Рене? Никто, кроме их троих, не мог оценить подлинное чудо, происшедшее с Альмой; но когда он встретил ее пристальный взгляд, понял: это вопль о Питере, ничего более, короткий как всплеск волны вопль о Питере…

Он почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд, узнать не представляло труда – Туве. Она улыбалась ему.

«Мир, – продолжала Альма, – стоит превыше всего или он – конечная цель, как вам угодно… Не мы, а мир. Вселенная существует не для того, чтобы объявить человека самым совершенным изобретением природы. Глупая мысль, она закралась в наши головы, утвердившись в них, стала причиной многих бед. Сама Вселенная – высшее творение, столь могущественное, что позволяет себе, проколов мизинец, создать человечество в одной из точек своего пространства, слепое человечество, не способное понять, что живет оно в райском саду… Слепое – быть может, не совсем точно, быть может, я говорю только об одном последствии. Человечество – тип разума, которому дозволено развиваться свободно. И с самого начала существует вопрос: разум подкрепит ли совесть – величайший дар, с которым мы рождаемся, отвечающий, несомненно, свойствам космоса, подкрепит ли ее или пренебрегнет ею. Так поступает врач, когда вводит себе в кровь не изученные еще микроорганизмы, чтобы понять, болезнетворны они или, наоборот, укрепляют здоровье. Вселенная не знает всего заранее, но может позволить себе экспериментировать. То, что не в состоянии приспособиться к ее нравственным законам, – да, вы меня правильно поняли, – к ее нравственным законам, – погибает, исчезает, никогда не повторяется; это то, что угрожает нам сегодня, ибо слепота возвысилась до уровня нравственности. Человеческими действиями руководит сиюминутный успех, в то время как мораль заставляет задуматься о последствиях.

Что же касается нашей обители, этих райских кущей, – возможность наслаждаться ею ни с чем не может сравниться, но тот факт, что мы забываем об этой возможности, заключает в себе смысл нашего второго преступления. Однако все взаимосвязано, все справедливо. Мораль и красота столь тесно переплетены, что никто бы не смог растоптать одну из них, не заметив вдруг, что не хватает другой. Она по-прежнему там, но для него она исчезла.

Речь идет не о внезапном прозрении. Сегодня человек дошел до того, что ему следует родиться заново. Однако каждый отвечает сам за себя, и свое будущее он может постичь лишь благодаря своим собственным усилиям. В предыдущих лекциях я попыталась раскрыть вам их сущность. Я имею в виду те мгновения, когда мужчина или женщина понимают, что он или она, да что там, сам человек, в состоянии устроить свою жизнь. Лишь тогда мир открывается заново. А попытки Вселенной создать разум нашего типа будут приобретать свой истинный смысл лишь в соответствии с каждым отдельным индивидом.

Я не в состоянии обрисовать это* мгновение так, как следует, ибо сама я его не познала. Возможно, оно и возникало иногда в моей жизни, но я не могла его задержать. И даже тот, кто достиг большего по сравнению со мной, с трудом бы описал все это, очень личное… Но я твердо убеждена, что выше любого ощущения: денег, власти, славы, – стоит наслажденье постигнутой связи с миром – таким, какой он есть, всецело живым и волшебным, где даже мельчайшие его частицы связаны воедино. Лишь слившись с трепетом пусть даже самого маленького камня или куста, ощутив на себе чудо их дыхания, вы пересмотрите свои представления о ценности жизни. Но только ли для вас будет иметь значение постигнутое? Нет, ибо нет ничего мощнее всемерного влияния на освобожденного человека! Эта картина…

Альма застыла в неподвижности. Ей хотелось сказать еще что-то, но она не смогла. Никто не притрагивался к приборам – все мы услышали дьявольский хохот Берти – садовник был на кухне. Мгновение спустя – смех Рене и Пиа. Старуха повернула голову в направлении звука и побледнела. Петера даже затошнило от абсурдной мысли: «Она видит их сквозь стену». Смех Берти действительно был кощунственным, а смех обеих женщин – неуважительным.

Тем сильнее было его удивление немного спустя: Альма и Рене вместе обедали за одним из крайних столиков, дружески беседуя. Берти тоже обедал, смеясь и подшучивая над Таней Харрис.

– Я бы убил ее, – сказал Зигмунд.

– Кого?

– Альму. Говорит, как апостол, а вчера вечером ругала Пиа, по всякому ее обзывала. Прямо в моем присутствии.

– По какому же поводу?

– Мол, бросила ее, когда у них там был праздник, якобы ей вообще не следовало ездить в деревню к отцу. Тут вот работы невпроворот и так далее. Говорить такое этой мученице…

Самыми удивительным было то, что запоздалое возмущение Зигмунда, его обвинение в адрес Альмы сформировались только сейчас, благодаря ее же собственным словам.

78.

Всю праздничную ночь Пиа не спала. Пела, играла на гитаре, а другие танцевали. Она вернулась утомленной донельзя, лишь глаза ее блестели. Очень сожалеет, что меня там не было…

– И до каких же пор это будет продолжаться, – спросил я ее, – тут, в деревне отца, потом в Венеции, ведь и там ты тоже будешь готовить…

Такая, видать, у нее судьба. И раз вокруг нее царит радость, она готова умереть, лишь бы удержать ее. Да, готова, было бы за что…

Рене тоже жалела, что мы не были вместе. «Я все время думала, может, надо было взять тебя с собой, но мы сидели на голой земле, прямо на траве, тебе было бы трудно, и…»

Не только Туве улыбалась мне. Каждое утро, когда я входил на кухню, дочь Зигмунда, Мария, подходила ко мне и целовала меня в губы: «Доброе утро, Петер…» Я не понимал почему… Я был стар и болен, мы с ней не разговаривали, однако, встречая ее взгляд, я тут же улыбался. И она в ответ награждала меня улыбкой. Зигмунд ревновал, видя эти улыбки. Я не обращал внимания на ревность Зигмунда, ибо я был чист перед ними перед собой. Меня уже не волновала мысль о том, как бы ненароком не огорчить Пиа или Рене, не мучила и мысль о жене. Наконец-то я осознал свой долг перед самим собой. Еще вчера его неясность выражалась в моих коротких, незавершенных романах с женщинами в этом доме. Не появление Крего и не запах чеснока останавливали меня – препятствие было во мне самом.