Мистерия Дао. Мир «Дао дэ цзина» - Маслов Алексей Александрович - Страница 56

Ключевая фраза параграфа (7–8) касается понятия «синь» — «вера», «искренностьи фразу можно перевести так: «Там, где недостаточно веры, появляется безверие». Процесс сакральной передачи некого сверхзнания между высшим и низшим, например Небом и человеком, мастером и учеником, происходит лишь благодаря полной искренности в помыслах и абсолютной содоверительности, когда оба сливаются воедино, образуя «единое тело». Для того, кто не искренен и не чист сердцем, закрыт путь к истинной мудрости, и Небо не говорит с ним.

«Гуманность», «долг», «сыновья почтительность» — основные категории конфуцианской философии, призванные регулировать отношения в обществе и поддерживать гармонию между правителем и подданными, отцом и детьми. Но не противоестественно ли это — регулировать отношения через наигранно-придуманные приятия? Словесная игра отвергалась даосами, направляя человека внутрь его сознания, его истинных чувств. Все эти категории — лишь отражение негативных тенденций общества, лихорадочно стремящегося

восстановить гармонию «золотого века». Следуя даосской концепции, внешние формы мира противоположны внутренней сути, как чёрное противоположно белому, но одновременно они и дополняют друг друга. Поэтому проповедь высоконравственных конфуцианских категорий расценивалась как грозный знак смуты в обществе, а призывы к преданным чиновникам» — как признание в его безысходной коррумпированности. Шестью категориями родственников, на которых базировалась китайская семья, считались отец и сын, старшие и младшие братья, муж и жена.

Мотив антизнания — важнейшая тема даосов, которые проповедовали ложность любого «канонического» знания, почерпнутого лишь из книг, без преемствования духовного внеписьменного опыта древних первоучителей. Такие ложные учения и их носители лишь дисгармонизируют вселенную, выводят её из состояния упорядоченности, в которой она изначально пребывает благодаря Благой силе Дао.

Часть этого параграфа (1–5) явно полемична и направлена против конфуцианцев, а точнее, против их понимания культуры, которое лаоисты рассматривали как противоестественное вмешательство человека в природный закон, а Ван Би называл «излишним приукрашателъством». Для конфуцианцев «благородный муж» как бы облагораживал и приукрашал мир, культивируя слово и письменный текст. Таким образом, «вэнь» было мерой человека культурного в человеке природном, способом его самоопознания в мире «необлагороженного и дикого». Для этого и служили многочисленные морально-нравственные категории, сводимые к гармонии вселенского ритуала и тщательности жизненного церемониала, которым должен был следовать человек именно как существо не столько природное, сколько социальное. Даосы же считали, что «вэнь» нарушает природную целостность человека, пестует внешнюю форму, «красивость» в ущерб внутреннему постижению сути вещей и соединению с универсальным разумом Дао. Поэтому JIao-цзы учит «красоте без прикраспрезирая «узор культуры». Внешняя простота его учения не отвлекает последователей на изучение внешних форм, но сразу указывает на нечто более глубокое и серьёзное, что таится за расписной ширмой мудрых рассуждений о гуманности, хитроумии и выгоде. Одновременно преодоление желаний, связанное с упрощением мира, не должно сопровождаться насильственным изменением сознания. Желания постепенно сами изживаются, когда душа мудреца становится тождественной с «телом» Дао.

До сих пор китайское понятие «культура» (вэньхуа) дословно переводится как «внесение изменений в узор мира» или «приукрашение». Даосам же это казалось нарушением естественности мира.

Даосизм, очищая сознание человека, переворачивает смысл многих морально-нравственных категорий, столь ценимых «государственными мужами». Оказывается, что в своей абсолютной форме они почти не различаются и присутствуют лишь как пара оппозиций в сознании человека (§ 2), в то время как в потоке Дао разница между хорошим и плохим отсутствует. Обычные люди воспринимали просветлённого даоса как глупца или безумца, не понимающего моральных установок общества. Даос же сравнивает себя с новорожденным, или, точнее, с ещё нерождённым, неулыбавшимся ребёнком, в сознании которого отсутствуют какие-либо мысли и желания.

Возвращение в состояние новорождённого, а затем само порождение в виде нового, «истинногочеловека, столь ценимое в даосизме, берёт свои истоки в ранних ритуалах инициации как качественном перерождении человека. Примечательно, что иероглифы «замутнённость» (дунь) и «погружённость во тьму» (хунь) образуют имя Хуньдуня — одного из персонажей даосской традиции, персонифицированного создателя мира. Его сущность — пустота, отсутствие постоянной формы (он изображался в виде то человека, то собакообразного существа и т. п.). По существу, «хуньдунь» — лишь ритмизированный набор звуков, не связанных ни с формой, ни с содержанием. Все черты архаического Хуньдуня, символизировавшего изначальный Хаос, перешли и на понятие Дао.

Здесь символика безграничности и всераспростёртости слита с самоумалением, когда мельчайшее (человек) оказывается самым великим и неохватным, равным Дао.

Отрывок (5-22), носящий явный поэтический характер и полный образов древней мифо-поэтики, не только несколько выбивается из общего контекста параграфа, но контрастирует и с языком всего текста. В нём виден ярко выраженный личностный характер, мощная экспрессия, и это позволило некоторым исследователям [51; 50] предположить, что этот фрагмент нелаоистского характера, возможно, пришёл из фольклорных песен или из другого трактата того времени — «Чжу-цзы». Непосредственно в текст трактата он, вероятно, вошёл из аграфы и включён сюда, поскольку точно передаёт идеал безыскусного мудреца, отстранённого от этого мира.

В Бошу между (4) и (5) стоит:

Простые люди умеют различать.

Лишь я один не вижу разницы.

Благость (Дэ) выступает как сокрытая и благодатная мощь, через которую Дао управляет вещами и напитывает их. Именно эта Благость и воспринимается, явственно ощущается людьми. Само же Дао не только не субстанционально, но абсолютно размыто даже в сознании мудреца. Именно эта неопределённость и позволяет Дао предшествовать любой конкретике мира. «Семя» (цзин) понимается не только как исток или протоначало всех вещей, обладающее силой истинности, но и как некое вещество, осеменяющее мир Благостью. С этим связано и нехарактерное именование Дао «отцом мириад созданий», так как семя связано с мужским началом ян. В других же местах Дао — это исключительно женское порождающее начало (§ 2, 6). В отличие от Великого образа, коим является само Дао (§ 35), обычные образы можно понять и измерить, а вещи, которые являются внешними проявлениями образов, можно также классифицировать и распознать через органы чувств.

Но откуда известна автору суть Дао, которое, судя по его же рассуждениям, не познаётся через внешние символы, то есть вещи? И здесь автор тонко подчёркивает важнейшую мысль своего учения: Дао постигается лишь через абсолютное слияние, отождествление мудреца с этим Началом.

Бошу (7):

С наших дней до древности…

Перестановка слов в этой фразе не случайна — у Ван Би стоит: «С древности и до сегодняшних дней». В маваньдуйском варианте, равно как и в школе ХуанЛао, даосизм понимался как современное учение, призванное осмыслить дела древности.

Бошу (9):

Откуда я знаю, что начало вещей таково?

Параграф показывает, что ещё до создания трактата существовали некие логии — речения древних мудрецов, по своему содержанию схожие с ранней даосской мыслью. От принципа «непротивоборства», «ускользания» и отталкивается автор «Дао дэ цзина». Податливость, извечная мягкость, лёгкое, почти незаметное со прикосновение с миром и выделяют мудреца из среды обычных людей. Эта податливость косвенно напоминает принцип действия лука, не случайно этот образ встречается и в § 77.