Мистерия Дао. Мир «Дао дэ цзина» - Маслов Алексей Александрович - Страница 67

Это подтверждает и выражение (13), говорящее о «Матери государства», то есть о том начале, которое стоит у истока правления этим миром вообще — о Дао. Ибо Матерь государства, безусловно, означает Матерь мира — само Дао. Дао не только глубинно, но и предельно широко, распространено повсеместно. Именно этот смысл заключён в сентенции (15–16), которая в дословном переводе звучит так: «Это зовётся глубокими корнями, которые идут в стороны (гэн), и крепкими корнями, которые идут вглубь (ди)».

Бошу (3–4):

Лишь воздержанность приносит раннюю [готовность следовать Дао].

Чтобы сварить мелкую рыбёшку, достаточно лишь окунуть её в кипящую воду — процесс приготовления несложен и почти незаметен. Но здесь важно и не переварить, «не познав меры».

В мыслях о взаимодействии мудрецов и духов скрещивается архаика веры в мощь духов и философия Дао. Последняя уже побеждает, и Дао оказывается выше духов, поскольку оно стоит над добром и злом, над вредоносной силой духов. Не причинять зла действиями — уже великая польза. Духи способны вредить злом, мудрец — желанием совершать добро, которое тоже является вмешательством в естественный ход событий.

Оказывается, духи и мудрецы едины в своей природе, соотносясь между собой как мир людей и мир нелюдей, мир внешний и мир внутренний. Их Благость сочетается или, что полнее по смыслу, «совокупляется» (цзяо). Не стоит человеку сторониться мира духов, но и нельзя бороться с ним, так как духи, равно как и мудрецы, ведут к восхождению к Дао.

Мудрец не только не страшится духов, но способен даже сочетать, единить (цзяо) с ними свою Благую мощь (10), являя тем самым свою безраздельную власть как над материальным, так и над тонким миром. Не изменит эту идею и другая трактовка фразы: «То к ним целиком (цзяо) возвращается вся Благая мощь». Идеал правителя и мудреца — человек, стоящий, равно как и Дао, над миром духов, находящийся благодаря своему величию, своей Благой мощи вне его. Он выше их и, более того, именно такой мудрец гармонизирует собой весь мировой порядок.

Эту мысль высказывал и Чжуан-цзы, утверждая: «Боги и духи не вредят ему, четыре времени года соразмеряют друг друга…и всё живущее избегает безвременной смерти». Таковы манеры великого правителя — истинного, но вечно потаённого властителя людей (§ 36, 60, 63, 64): мягкость, извечная деликатность, неприметность и даже отсутствие всякого действия. Это жизнь, преодолевшая сам момент «проживания» как действия и саму смерть как окончание действия. Это жизнь, прожитая завтра.

Бошу (8):

то и мудрецы не вредят.

Сравнение государства с низовьем реки и самкой напоминает нам о следовании Дао, несущем ярко выраженный оттенок пассивного, сокрытого начала инь. Об этом же говорит и символика воды, связанная с непостоянством форм Дао. Спокойствие — это прежде всего погружение внутрь событий и нахождение корня всякого действия. Деятельная активность оборачивается хаосом и ведёт к вражде, противостоянию, войнам, в то время как даосы проповедовали победу через мягкость и податливость. Вопрос о присоединении государств был весьма актуален в эпоху Борющихся царств, когда был создан «Дао дэ цзин», и обычно разрешался путём создания военных альянсов двух государств против третьего. Это разоряло как побеждённых, так и победителей. Даосские мудрецы предлагали в качестве основного метода дипломатическое урегулирование, где инициатива исходит от большого государства, которое внешне проявляет податливость, а на самом же деле лишь набирает внутреннее могущество. Важнейший принцип даосских мудрецов — «Побеждай податливостью, через покой преодолевай активность, а через мягкость — твёрдость» — в китайской культуре приобрёл не только политико-государственный, но и общечеловеческий смысл.

Жизнь приобретает оттенок эстетически-возвышенного «ускользания», податливо-женского начала, имеющего возможность давать жизнь новым вещам и явлениям и оберегать самоё себя. Здесь берёт своё начало особый характер китайской эротики, где женщина выступает в качестве священного носителя изначальной истины, дающего советы даже императорам о пользе и смысле сексуальных контактов, которые ведут к единению с Дао.

Подчинение одного государства другому — это не только способ выживания, но ещё и высочайшая мудрость самоутверждения и, более того, — победы. Ведь самка одолевает самца именно своей податливостью, подчинённостью, а единение через совокупление ещё не означает их абсолютного уравнивания и слияния. Единясь как физически, так и мистически, они порождают нечто третье — Благую мощь.

Вторая и третья фразы в тексте Ван Би переставлены местами, а так как иероглиф «цзяо» — «сходиться» трактуется так же, как и «совокупляться» («Где совокупляется вся Поднебесная»), то сентенция может получить совсем иное осмысление, близкое по духу к ранней даосской традиции, где мир представлялся как величественное созвучное совокупление всего со всем, неутомимого самца и всеобщей самки:

Великое государство подобно низовью реки и самке Поднебесной, совокупляющейся со всей Поднебесной.

Добро (шань) выступает как мера внутренней красоты человека в отличие от внешнего «украшательства», которое, по мнению даосов, лишь отвлекает человека от следования Дао.

Но есть то, что стоит выше добра и облагораживает даже злых людей. Это — Дао, любовно и сокрыто пестуемое добрыми людьми и распространяющее свою Благость даже на злых благодаря своему индифферентному отношению к добру и злу (§ 5). Дорога к пониманию Дао открыта вс&м, даже злым, которые, постигнув Великий Образ, автоматически избегнут зла благодаря нейтрально-ускользающему характеру Дао. Красота слов и благородство поступков, таким образом, ещё не определяют истинной благости человека и являются лишь внешними, и, возможно, наигранными качествами, но не свойством просветлённой души.

Наоборот, яркость выездов правителей, блеск драгоценных нефритовых колец — символа знатности и власти, лишь отдаляют человека от понимания внутренних пружин мира. Дао возможно понять не через поступки, но, «не сходя с места», в акте интуитивного и непосредственного прозрения (§ 47), ибо Дао одновременно и коренится в человеке, и бесконечно превосходит его.

Фраза (5) имеет несколько трактовок при переводе и долгое время правильной считалась следующая: «Прекрасные поступки могут вознести человека над другими». Но это в принципе противоречит лаоистскому идеалу коммуникации между людьми, когда «мудрец ставит себя позади всех». Безусловно, здесь речь идёт именно об уважении к мудрецу со стороны других людей — это и есть норма взаимоотношений между мудрецами и обычными людьми.

Дао не просто всеразвёрнуто, оно одновременно является и мистическим центром всего Космоса — в данном случае иероглиф «ао» в первой фразе может пониматься и как «хранилище», и как «сокрытый центр». В древности таким иероглифом обозначали алтарь или кумирню, которая понималась как место схождения Неба и Земли, их мистического соприкосновения. Соответственно, человек, находящийся в таком сакральном центре, принадлежит в равной степени и небесному и земному, и небытийному и посюстороннему.

Но что есть «человек, в котором нет добра» (бу шань), для Лао-цзы? Это отнюдь не злой, не низкий человек, это лишь тот, в ком отсутствует момент внутреннего пестования самого себя, волевой импульс к достижению Дао. Мудрец не мыслит обыденными категориями «добра» и «зла» — для него это лишь болезнь сознания, его разделённость, привязанность к миру бытия. Добро для него — категория космического порядка, неизменный спутник Благой мощи. Не злых делать добрыми, не жестокосердных — гуманными, как призывали Конфуций и Мэн-цзы, но всем без исключения ненавязчиво и неприметно указывать путь к достижению Благой мощи, то есть приобщать людей к высшему добру, — такова миссия мудреца.

«Три князя» или «три сановника» (сань гун) (7) в эпоху Чжоу, когда был написан трактат, занимали самые высокие места при правителе и жили подле него во дворце. Это были: «тайши» — наставник императора, «тайфу» — наставник двора при персоне несовершеннолетнего императора и «тайбао» — попечитель правителя, обычно отвечавший за ритуалы. С эпохи Хань «три сановника» хотя номинально и занимали высокое положение в обществе, реальной властью уже не обладали. Выезд императора и трёх князей был великолепен: на четвёрку лошадей надевалась сбруя из драгоценных нефритовых колец. Таким выездом обладали лишь эти четыре персоны.