Мистерия Дао. Мир «Дао дэ цзина» - Маслов Алексей Александрович - Страница 70

Для Великого Мастера поединок — великое несчастье (8–9), ибо его мастерство имеет иную миссию в этом мире. Война, в представлениях даосских стратегов, ведётся именно в интересах народа, приводя его в гармонию с Дао.

Существует устоявшийся перевод фразы (4), который звучит следующим образом: «Это зовётся продвижением вперёд, не имея дороги», что, в сущности, не совсем верно. По-китайски, фраза звучит как «син у син», то есть представляет собой два одинаковых иероглифа «син», разделённых отрицанием «у». Поэтому приведённый здесь перевод «продвижение вне движения» ближе к оригиналу и по структуре, и по смыслу, поскольку соответствует даосской концепции наиболее эффективного «действия вне действия», «не прилагая никаких усилий». Если же принять во внимание общий «военно-стратегический» характер параграфа, то эта фраза может звучать как «продвижение вне строя» или «движение без диспозиции». Эта игра смыслов, где философско-мистическое пересекается с мирским, думается, заложена изначально для сближения сакрального и профанного.

Какие же сокровища (10) имеет в виду мудрец? Речь идёт о «трёх драгоценностях», упомянутых в § 67. Лаоцзы интересует здесь, конечно же, не столько тактические наставления в поединке, сколько удивительно точное взаимосоответствие между поведением и манерой мышления умелого воина и мудреца: в нём превалирует слабость и избегание над силой и прямым столкновением. Обычный боец смотрит на бой как на удачную возможность доказать свою силу, покрыть себя славой и, может быть, даже занять неплохую должность. Благодаря своим воинским успехам он хочет быть «хозяином». Великий воин, равно как и великий муж (напомним, что они обозначаются одним иероглифом «ши») уступчив этому миру, не нападает, но защищается — он лишь «гость» (2). В этом — проявление высшего милосердия, сожаления (12), ибо великий воин никогда не смотрит на своего противника как на возможность легко добиться успеха, но уважает саму мистерию всякой жизни и выходит на битву всегда с чувством милосердия, которое является выражением Благости — Дэ.

Ван Би (Некогда две враждующие стороны вступают во взаимоусиление (взаимодополнение)…

Перед нами — безусловно, слова проповедника: сам строй параграфа передаёт оттенок устного речения, обращения к ученикам, а может быть, и к самому себе. Парадокс Лao-цзы заключался в том, что в чистом виде его учению мало кто следовал, и в этом смысле сомнения, выраженные здесь, оказались пророческими. Его мысль, вероятно, оказалась слишком сложной, а может, и ослепляюще простой; и основной массе тех, кто называл себя даосами, было невозможно понять её. Поэтому, хотя практически во всех даосских школах «Дао дэ цзин» высоко ценился и повсеместно цитировался, даосизм как таковой приобрёл направление либо социально-политической доктрины управления государством, либо оккультно-мистического учения достижения бессмертия. Многие последователи даосизма, выходившие из среды простого народа, были слишком сиры, убоги духом и знанием (6), чтобы осознать мысль о слиянии с Дао исключительно путём трансформаций духа и принятия действительности как символического отражения всепорождающей пустоты. Лао-цзы намекает, что при этом нужны и определённые врождённые способности. Его слова, хотя сам мудрец и понимает их относительность (§ 56, 1), подразумевают под собой врата к метафизической глубине мира: ведь они «имеют предка», равно как и все поступки имеют за собой некое определяющее, господствующее начало, т. е. Дао.

Таким образом, в мистической философии Лао-цзы не столь важно, что говорится, сколь, кто говорит. У Лао-цзы за словами-символами стоит «предок», он ощущает, опознаёт его. Слово превращается из пустого набора звуков в знак и указатель внутреннего бытия культуры духа. Невидимость Дао для стороннего наблюдателя приводит к мысли о «тайном», или «спрятанном», характере мудрости даоса (9-10). Отсюда берёт начало и характерный облик китайских совершенномудрых, которые носили рваные хоЛщовые одежды, всклокоченные волосы и бороды, отличались непредсказуемостью поступков, иногда были калеками и т. д. Этот внешне отталкивающий образ как бы намекает, что. за ним скрывается абсолютно противоположное начало — духовная глубина и душевная красота. Простота снаружи, одежды, покрытые пылью сотен дорог, пройденных даосом, и чистота души понимаются как абсолютная величина жизни. Истинный мудрец похож на Дао — драгоценность под грубыми одеждами, мудрость под простотой слов, великий звук за неизбывным молчанием. Так, дословный перевод фразы (9-10): «Мудрец рядится в холщовые одежды, но прижимает к себе (вбирает вовнутрь) яшму».

Учение Лао-цзы парадоксально — его истина находится здесь, совсем рядом, именно о этом мире. Её можно достичь духовным преображением, не уходя в инобытие, подобно буддийской нирване. Но именно эта обыденность и смущает многих людей. Они стремятся к сверхобыденному, забывая, что мудрецы ходят в обычных холщовых одеждах. И именно поэтому самое простое оказывается для людей самым сложным. Они привязаны к словам, к вербальным объяснениям, ожидая, что им расскажут рецепт того, как достичь истины, точно и полно обрисуют все этапы этого пути. Но парадокс в том, что никакого пути к истине в учении Лао-цзы нет, — существует лишь мужественное, безраздельное и в чём-то безрассудное следование за учителем вне слов, вне объяснений и даже вне достижений.

Бошу А (5):

Мои слова имеют господина, дела имеют предка.

Самая большая ловушка для сознания — уверенность в незыблемости и постоянстве своих знаний. Истинное знание незаметно, ибо оно интуитивно. И здесь даосское понимание знания как внутреннего чувства всеобъемлющей мощи Дао противостоит обыденному знанию как накапливанию информации или конфуцианскому знанию ритуалов. Мотив антизнания и антимудрости вытекает из важнейшей функции Дао — развиваться вспять (§ 40) и творить мир именно через самосокрытие или самопотерю, ставя вместо себя предметы и любые конкретные формы. Таким образом, антизнание — это понимание Дао, а знание — это понимание видимых явлений и предметов; не случайно даосы выступали против всякого «мудрствования» (§ 19). Даосизм как бы переворачивает мир, меняет местами его знаки и тем самым «устраняет трудности». Парадокс заключён в том, что истинной перемены не происходит, ибо всё сводимо к некому Единому, где понятие бинарных оппозиций утрачивает свой смысл.

Такой подход к антизнанию, к состоянию внезнания как к критерию высочайшей чистоты сознания делает правомерной и другой перевод сентенций (1–4): «Знать, находясь во внезнании, — вот высшее достижение. Не знать постижимое — вот где заключены трудности». Главная трудность коренится именно в стремлении что-либо «узнать», достичь какого-то определённого объёма знаний, что на самом деле весьма далеко от постижения истины, то есть от высшего Знания, равного внезнанию. Тогда и возникают трудности, огрехи, болезни сознания (именно как «болезнь» дословно переводится иероглиф «бин», трактуемый нами как «трудность»). Это прежде всего утрата единства с миром и приход ко внутреннему расколу.

Достаточно лишь устранить эту «болезнь» — единственную главную трудность (6), мужественно отречься от желания «узнать побольше» и просто заглянуть внутрь себя, — и все остальные затруднения уйдут сами собой (5–7). Но для этого надо пройти через искушение знанием, иллюзией абсолютного постижения всей мудрости. Осознать эту болезнь сознания, этот раскол сознания, проводящий черту между изначально едиными миром и человеком, объектом и субъектом — и есть избавиться от неё. Дословный перевод строк (57) очень точно отражает эту мысль «преодоления подобного подобным»:

«Мудрец не болеет, так как переболел болезнью. Переболеть болезнью — это и есть избавиться от этой болезни».

Как путь преодоления этой «болезни знанием» предлагается осознание ограниченности чисто человеческого знания, которое абсолютным образом может быть заменено безотносительной Благостью — Дэ.