Историк - Костова Элизабет - Страница 131

— Пожалуйста, попросите ее сказать нам слова, — очнулась Элен.

После некоторого сопротивления, не погасившего, впрочем, ее светлой улыбки, баба Янка повторила слова песни, и Ранов перевел:

На вершине зеленой горы умирает герой.

Умирает герой, девять ран у него в груди.

О коршун, лети к нему, скажи, что его люди спаслись.

Спаслись его люди в горах.

Девять ран у героя в груди,

Но десятая убила его.

Закончив, баба Янка принялась что-то втолковывать Ранову, улыбаясь и грозя ему пальцем. Я не сомневалась, что она вполне способна отшлепать его и послать спать без ужина, если он напроказит в ее доме.

— Спросите, старая ли это песня, — попросила его Элен, — и где она ее выучила.

Ранов перевел вопрос, и в ответ баба Янка разразилась смехом. Она поводила плечами и махала на нас рукой. Даже Ранов снизошел до улыбки.

— Она говорит, эта песня старая, как горы: даже ее прабабушка не знала, сколько ей лет. Она научилась ей от прабабки, а та дожила до девяноста трех лет.

Теперь расспрашивать принялась баба Янка. Когда она обратила на нас взгляд, я рассмотрел ее дивные глаза: миндалевидные глаза под морщинами, оставленными солнцем и непогодой, золотисто-коричневые, почти янтарные, они казались еще ярче рядом с розами платка. Услышав, что мы из Америки, она кивнула, выражая, как видно, недоверие.

— Америка? — повторила она. — Это, верно, за горами.

— Невежественная старуха, — извинился за нее Ранов. — Правительство делает все возможное для распространения здесь просвещения. Это его первейшая забота.

Элен тем временем достала листок бумаги и взяла старую женщину за руку.

— Спросите ее, известна ли ей такая песня — вам придется перевести: «Дракон пришел в нашу долину. Он сжег посевы и забрал себе девушек».

Ранов повторил слова бабе Янке. Та внимательно слушала, но вдруг ее лицо исказилось страхом и недовольством: она откинулась на спинку деревянного стула и поспешно перекрестилась.

— Не! — сердито выкрикнула она, выдернув руку из пальцев Элен. — Не, не!

Ранов пожал плечами.

— Сами видите. Не знает.

— Напротив, явно знает, — спокойно возразил я. — Спросите, почему она боится о ней говорить.

На этот раз старая женщина сурово взглянула на нас.

— Она не хочет говорить, — повторил Ранов.

— Скажите, что мы ее наградим.

Брови Ранова взлетели вверх, однако он честно повторил наше предложение бабе Янке.

— Она говорит, надо закрыть дверь.

Он поднялся, быстро затворил дверь и закрыл деревянные ставни, Отгородившись от собравшихся на улице слушателей.

— Теперь она споет.

Нельзя было представить большего контраста между исполнением первой и этой, второй, песни. Старуха словно съежилась на стуле, ссутулилась и уставила взгляд в землю. Ее жизнерадостная улыбка пропала, а янтарные глаза скрылись под веками. Мелодия песни была такой же унылой, но в последних строках мне почудилась гневная нота. Ранов тщательно переводил. "С какой стати он так любезен? " — снова подумалось мне.

Дракон пришел в нашу долину. Он сжег посевы и забрал наших девушек.

Он отпугнул турок, защитил наши села.

Его дыхание иссушает реки,

И он переходит их.

Теперь мы должны защищать себя сами.

Дракон был нам защитник,

Но теперь мы должны защищать себя сами.

— Ну как? — спросил Ранов. — Это вы хотели услышать?

— Да. — Элен похлопала по руке бабу Янку, и та разразилась в ответ недовольным ворчанием. — Спросите, откуда это и чего она боится, — потребовала Элен.

Чтобы разобраться в укоризнах бабы Янки, Ранову потребовалась пара минут.

— Она говорит, что этой песне тайно научила ее прабабка и велела никогда не петь ее после заката. Песня приносит несчастье. В ней поется о хороших делах, а приносит она зло. Ее поют только один раз в году, в праздник святого Георгия. Только тогда ее можно петь без опаски: она не принесет несчастья. Она надеется, что из-за вас у нее не сдохнет корова, а ведь может случиться и что-нибудь похуже.

Элен улыбнулась.

— Скажите, что я ее награжу. Мой подарок отведет любые несчастья и принесет вместо них удачу. — Она разогнула узловатые пальцы старухи и вложила в ладонь серебряный медальон. — Эта вещь досталась мне от очень праведного и мудрого человека, и он посылает ее вам, чтобы защитить. Здесь изображен святой Иван Рильский, великий святой Болгарии.

Я догадался, что она отдала певице прощальный подарок Стойчева. Баба Янка с минуту разглядывала медальон, поворачивая на потемневшей ладони, а потом поднесла к губам, поцеловала и спрятала в кармашек передника.

— Благодаря, — сказала она, поцеловала руку Элен и села, поглаживая ее, как любимую дочку после долгой разлуки. Элен снова повернулась к Ранову.

— Пожалуйста, спросите ее еще, не знает ли она, что значит эта песня и откуда она взялась. И почему ее поют в день святого Георгия?

Услышав вопрос, баба Янка пожала плечами.

— Песня ничего не значит. Просто старая недобрая песня. Прабабушка говорила, кое-кто верит, что ее сочинили в монастыре. Не этого не может быть, потому что монахи не поют таких песен — они поют хвалу Господу. Мы поем ее в день святого Георгия, потому что просим Светы Георгия убить дракона и не дать ему терзать народ.

— В каком монастыре? — выкрикнул я. — Спросите, знает она монастырь Святого Георгия, который давно исчез?

Баба Янка кивнула головой и поцокала языком.

— Здесь нет монастыря. Монастырь в Бачково. У нас только церковь, и там мы с сестрой сегодня вечером будем петь.

Я застонал и потребовал, чтобы Ранов попытался еще раз. Теперь и он зацокал языком.

— Она говорит, что не знает никакого такого монастыря. Никогда здесь монастыря не было.

— Когда день святого Георгия? — спросил я.

— Пятого мая. — Ранов смерил меня взглядом. — Вы опоздали на несколько недель.

Я замолчал, а к бабе Янке между тем возвратилась прежняя веселость. Она трясла наши руки, целовала Элен и заставила нас обещать, что мы обязательно придем вечером послушать их пение.

— С сестрой гораздо лучше. Они поют на два голоса.

Мы сказали, что придем. Она непременно хотела накормить нас обедом, которым как раз занималась, когда мы вошли: там был картофель и какая-то каша, и снова овечье молоко; я решил, что, пожалуй, мог бы к нему привыкнуть, если бы провел здесь месяц-другой. Мы нахваливали угощение, пока Ранов не напомнил, что если мы хотим успеть к началу службы, пора возвращаться в церковь. Баба Янка не хотела нас отпускать, хлопала по плечам и даже погладила Элен по щеке.

Костер рядом с церковью уже почти прогорел, хотя на груде углей еще пылали несколько крупных поленьев. В солнечном свете языки огня казались совсем бледными. Жители деревни понемногу стекались в церковь, хотя колокола еще не звонили. Потом с маленькой каменной колоколенки на вершине церкви раздался звон, и к дверям церкви вышел молодой священник. Теперь он был в красном с золотом одеянии, поверх которого накинул длинную, расшитую золотом пелерину, а шляпа почти скрывалась под черным платком. В руке у него было дымящееся кадило на длинной цепи, и он, стоя перед церковной дверью, размахивал им во все стороны.

Перед ним уже стояла толпа: женщины, одетые, как и баба Янка, в полосатые или цветастые платья, и другие, с головы до ног в черном; мужчины в коричневых безрукавках из грубой шерсти и белых рубахах, заправленных в брюки и застегнутых на горле. Перед священником все подались назад. Он проходил среди них, благословляя знаком креста, и многие склонялись перед ним или преклоняли колени. Следом за священником шел пожилой человек, одетый по-монашески, в черное. Я решил, что это его помощник. Этот человек нес в руках икону, занавешенную пурпурным шелком. Я успел мельком взглянуть в изображенное на ней бледное суровое лицо. Святой Петко, вероятно. Жители деревни тихо устремлялись за иконой, обходя церковь кругом. Кое-кто опирался на палку или на руку родственника помоложе. Баба Янка разыскала нас и гордо взяла меня за руку, хвастая перед соседями редким знакомством. На нас оглядывались: мне пришло в голову, что нам уделяют не меньше внимания, чем иконе. Обходя церковь вслед за священниками, мы прошли совсем рядом с огненным кругом и почувствовали поднимающийся от него запах дыма. Огонь, оставшись без пищи, умирал, и последние поленья, погружаясь в груду углей, сияли красноватым светом. Процессия трижды обогнула церковь, после чего священник остановился у входа и запел. Иногда пожилой помощник отвечал ему, и тогда все собравшиеся тихо подхватывали последние слова, крестясь и преклоняя колени. Баба Янка выпустила мою руку, но держалась рядом. Элен наблюдала происходящее с жадным любопытством, и такой же интерес я подметил в глазах Ранова.