Царское проклятие - Елманов Валерий Иванович - Страница 64

— А ты времени даром не теряй — учись покамест, — напомнил Иоанн Тишке, вовремя вспомнив слова Федора Ивановича. — Учение для знатных — украшение, а для бедных — спасение. — И заговорщицки подмигнул.

— Ну, раз такое дело — обучусь, — вздохнул Первак и… тоже подмигнул.

Он хотел было еще что-то сказать, но тут с улицы вернулся Адашев, держа в руках подарок. Походная царская шуба была атласной, на куницах, с десятком серебряных пуговиц, и пришлась Настене в самый раз. Да и выглядела она в ней уже не холопкой, не крестьянкой, а настоящей боярыней — красивой, величественной и… совсем юной.

«А ведь ей и тридцати годков нет, — вдруг понял Иоанн. — Совсем молодая».

А Настена, которую шуба повергла в окончательное смятение, продолжала причитать:

— Да ты что творишь, государь? Такое впору токмо царице носить, да тебе самому. Куда мне ее?

— Куда, куда — носить. На тебя ж поглядеть — княгиня, право слово, княгиня, — искренне похвалил Иоанн.

— Звалась баба княгиней за пустой братиной, — задорно откликнулась Настена и пожаловалась: — Баская она больно. Не личит, поди.

— Чай и ты — не куль рогожный. Баба ты пышная, так что шуба под стать, а то напялила на себя невесть что. Лист красит древо, а одежа — чрево.

— А ты-то как же, царь-батюшка? Прав боярин. Сам-то зазябнешь. Тут-то ладно — быстро домчишь, а до Москвы вон сколь добираться. А ежели мороз?

— У меня еще есть, — усмехнулся царь. — А это простая самая, для походов. — И тут же вспомнил недавнее: трескающийся под пушками речной лед, истошные вопли ратников, барахтающихся в полыньях, и собственную злость, удвоенную от сознания бессилия и невозможности хоть как-то поправить положение. — Для походов, — повторил он, помрачнев.

Глава 16

Ворожба

— Ай не одолел кого? — встрепенулась Настена. — Вона как лицом посмурнел.

— Непогода помешала, — смущенно отвечал Иоанн, вновь на секунду превратившись в Третьяка. — Коль зима не слякотна была бы, то и беды бы не стряслось.

— Так ведь примечать надобно было. У стариков-то поспрошал бы, и любой бы тебе ответил, что ныне летом перелетные гуси вовсе, почитай, на землю не садились.

— И что? — заинтересовался Иоанн.

— А то, что бабье лето будет коротко, а вся осень слезами-дождями исходить учнет. По той же примете зима тоже слякотная выходит. Вот оно так все и получилось.

— Подсказать было некому, — проворчал царь и с упреком посмотрел на Адашева. Мол, ты тоже близ меня ходишь, мог бы и глянуть на гусей. Тот в ответ лишь виновато вздохнул, не став оправдываться.

— Да ты бы не кручинился, государь, ведь молодой совсем, — ободрила Настена. — Ну какие твои лета — навоюешься ишшо, да всех ворогов своих осилишь. Не веришь? А хошь — поворожу? — неуверенно продолжила она.

— Ты что ж, ведьма, что ли? — испуганно спросил Адашев, перекрестился, а затем трижды осенил крестом хозяйку.

— Нешто ведьмы так живут? — усмехнулась Настена, широким жестом обводя скудное убранство своего жилища. — Да и образов святых у них тоже не бывает, а у меня эвон, — кивнула она на иконы.

— Тогда перекрестись, — потребовал Алексей Федорович.

Она неспешно подняла два перста ко лбу, несколько раз неторопливо перекрестилась и не без ехидства поинтересовалась:

— Трех разов довольно ли, боярин, али ишшо?

Тот молчал.

— Могу и крест из-под одежды выкутать, — добавила она. — Я и ворожу-то с молитвой на устах, да на добро. То не иначе меня господь наделил. Иной раз и сама не ведаю, что бормочу, ан глядь — дите-то поправилось, али там кобылка сызнова в силу вошла. Что далее будет — на то поглядеть силов-то поболе надо, но для тебя, государь, все, какие есть, отдам, ничего не пожалею. Так как?

— А что для этого надо? — осведомился Иоанн.

— Опомнись, царь-батюшка, — попытался остановить его Адашев. — С молитвой ли, без, ан все едино — грех великий. Тому, кто родился на свет божий, во тьму ходить негоже. Опять же в правилах святых отец сказано: «Аще кто к волхвам ходит ворожения для — епитимия сорок дней и по триста поклонов ежеден, а потом два лета о хлебе и воде, понеже оставил вышнего помощь и пошед к бесам, веруя в чары и бесам угрожая». Кто ворожит — себе воложит. Да и отец Сильвестр…

— А мы ему не скажем, — перебил Иоанн.

— А на исповеди?

— У меня отец Андрей добрый, — отмахнулся нетерпеливо царь. — Да и кто тебе про чары говорит? Ясно же хозяйка сказала — с молитвой на устах. Не иначе как и впрямь ей дано. Да и сюда господь, может, для того и направил меня, чтобы я сердцем успокоился.

— Возьми у черта рогожу, так отдашь вместе с кожей, — пробормотал Алексей Федорович и, видя решительный настрой царя, попытался зайти с другого бока, усовестив хозяйку: — Тебе-то не стыдно ли за благодеяние злом платить?! Али не ведаешь, что ворожба от беса идет?!

— Сказывала я и еще повторюсь — дар это божий, а не от лукавого, — строго ответила Настена. — Потому и предложила в уплату за дары великие самое дорогое. Нешто не ведаешь, что кто ворожит — свои годы не множит? Скорее уж напротив, убавляет их от себя.

— Икнул бес молоком, да отрыгнул чесноком, — язвительно возразил Адашев, видя, что и здесь толку не будет.

— Корова черна, да молоко бело, — не осталась в долгу Настена, задетая за живое и потому забывшая, кто перед нею стоит. — Чего не понимаешь, боярин, выкидывать не торопись — не тут, так там сгодится. И к бесовскому свои непонятки тоже причислять не спеши.

— Баба что бес — один у них вес, — махнул рукой Алексей Федорович. — Ты бы… — но договорить не дал Иоанн, бесцеремонно вмешавшись в их словесную перепалку, которая ему изрядно надоела.

До поры до времени он помалкивал, ибо первоначальная удаль, с которой он вызвался на эту ворожбу, понемногу стала сменяться неуверенностью. Но пойти на попятную означало выказать себя распоследним трусом в глазах Настены, смазав все то хорошее, что было. Потому он и колебался. Однако, как учил Федор Иванович, не должен советник решать за государя, ибо это не его дело. Раз государь решил, значит, быть посему. Но дабы не получилось так, что и самому захочется отменить принятое, надо как следует все взвесить, поскольку после оглашения решения вслух остается только его выполнять.

Напрашивался только один вывод: «Коль погорячился — выполняй, да вперед думай, а не торопись согласие давать».

— Что от меня-то нужно? — спросил он резко, продолжая немного злиться на самого себя.

— Да одно токмо — чтоб детишков моих укутали потеплее. Дело-то к ночи, а им, вместях с твоим боярином, на улице поджидать надобно. Не зазябли бы.

Иоанн молча расстегнул свою приволоку, кинул ее Адашеву и указал на детей. Тот все еще надеясь на то, что государь передумает, неторопливо стал укутывать младшего. Затем взял его на руки и пошел к двери, неотрывно и с упреком глядя на царя.

— Вот и валенки поновишь заодно, — улыбнулся царь Перваку. — Не боись — там и тебя, и Василису, и братьев мои люди закутают.

Оставшись один на один с Настеной, он нетерпеливо осведомился:

— Еще что от меня надобно?

— Волос один с головы и слюна твоя.

— А кровь? — полюбопытствовал он с улыбкой.

— Не шути так, государь! — сурово ответила она. — Кровь ведьмам потребна для колдовства недоброго. Никому ее не давай, как бы ни просили, иначе худое могут учинить над тобой. У меня ж ворожба, да светлая, от бога. Присядь-ка лучше на лавку да обожди малость, пока я изготовлюсь. Тока вот еще что… — замялась она.

— Что? — эхом откликнулся Иоанн.

— Солгала я самую чуточку — очень уж хотелось тебе за доброту с лаской отплатить, — созналась она.

— Солгала в чем? — насторожился Иоанн.

— Ежели полечить кого надобно — то тут я и впрямь молитву чту, — заторопилась она. — А вот ежели ворожба, то тут без нее надобно. Я и иконы завешиваю. Не забоишься?

— Куда плевать надо? — вместо ответа усмешливо спросил Иоанн.

— А вот чичас я, погоди немного, — засуетилась Настена.