Иначе не выжить - Ковалев Анатолий Евгеньевич - Страница 82

Он едва успел добежать до туалета и нырнуть в один из входов, когда автобус, не сбавляя скорости, пронесся мимо и вылетел в ворота, сопровождаемый матом парней Шалуна. Федор разобрал, что в салоне автобуса играла музыка. Что-то веселое, в стиле ретро.

Во всех окнах дома горел свет. Его ждали или у гробовщика в такое время есть дела на кладбище?

Он взошел на крыльцо. Открыл дверь. От спертого, кислотабачного запаха к горлу подступила дурнота. Федор сделал над собой огромное усилие, прежде чем шагнуть внутрь.

В темном предбаннике и в тускло освещенном коридоре ему никто не повстречался. В доме было три комнаты, и в каждой стоял неприятный гул, напоминающий осиное гнездо. Он знал, что комната Карпиди самая дальняя, но не прошел до нее и двух шагов, как услышал за спиной:

– Куда?

Обернулся. Неизвестно откуда в коридоре вырос громадный детина с расплющенным по всему лицу носом и глубоко посаженными глазками, которые при плохом освещении казались лишенными зрачков.

– К Анастасу Гаврииловичу, – интеллигентно промямлил Федор.

– Кто такой?

Детина подошел вплотную и дохнул перегаром.

– Мне назначено, – еще более неуверенным голосом произнес тот.

– Назначено, говоришь? Что-то раньше я тебя здесь не видел.

– Я вас тоже…

– А что в чемоданчике? – заинтересовался детина. – Ну-ка, покажь!

Федор уже понял, что дело принимает дурной оборот. Было как-то глупо потерять все в двух метрах от цели, и он решил действовать. Как только детина протянул руку к саквояжу, он изо всей силы двинул ему коленом в пах.

– С-с-сука! Блядь! – застонал тот, согнувшись в три погибели.

И Федор не нашел ничего лучше, как долбануть его саквояжем по голове.

Сам удар произвел несильное впечатление на детину, но посыпавшиеся ему наголову пачки долларов вызвали в нем раболепный трепет перед пришельцем.

– Не знаю, как так получилось, – сидел он в растерянности на полу, разглядывая помутневшим взором деньги, и без конца разводил руками, словно хлопал крыльями, пытаясь взлететь.

Двери всех трех комнат распахнулись, и в коридор высыпали люди, и кое-кто уже начал подбирать доллары, а Федор стоял с раскрытым ртом, пока не сообразил крикнуть:

– Это мои деньги!

Но в тот же миг ему на плечо опустилась чья-то тяжелая рука.

– Были твои – стали мои! – Произнесенная фраза подразумевала улыбку, но Поликарп не улыбался. Он буравил парня своими жгучими глазами, пока не кивнул на дверь дальней комнаты. – Пошли!

– А деньги?! – взмолился Федор.

– Не твоя забота.

– Но их могут…

– Не могут.

– Их надо пересчитать!

– Я верю моим друзьям.

– Нет, пожалуйста, пересчитайте!

– Не волнуйся! – Он почти силой втолкнул Федора в комнату и приказал своим людям:

– Деньги ко мне на стол! – Потом обратился к растерявшемуся окончательно детине:

– А ты, Вася, что сидишь? Попку простудишь! Давай-ка тоже ко мне!

Федор больше года не был в этой комнате. Отчаяние привело его сюда.

Никто из друзей и коллег не давал ему больше денег в долг, в городе все знали, что он банкрот и платить по счетам ему нечем. Он купился на показное радушие Поликарпа. Он был знаком со многими людьми из его окружения и наивно полагал, что сможет со временем стать здесь своим парнем. Но если бы не Мишкольц, Федор до конца жизни не расплатился бы с гробовщиком. Тот, подобно пауку, оплетал свою жертву немыслимыми процентами, потому что включал счетчик на каждый день.

«Ты живешь сегодня, и денежки с тебя выжимаются!» – любил говаривать Карпиди.

Федор отметил, что за полтора года в комнате ничего не изменилось.

Здесь вообще ничего не менялось уже много лет. Язык не поворачивался назвать эту дыру кабинетом. Грязные, в жиру и в копоти стены неопределенного цвета, письменный стол-развалюха с двумя обшарпанными тумбами, телефон периода культа личности, пара продавленных кресел, побуревших от времени и от грязи, пара стульев, на которых опасно сидеть, единственное узкое окошко, заляпанное то ли цементом, то ли каким-то другим раствором и оттого почти не пропускавшее солнца. А на что лампы дневного света, прикрученные к низкому потолку? От них все без исключения лица в этой комнате приобретали мертвенный, зеленоватый оттенок. Роль украшения мрачной, затхлой конуры отводилась портрету женщины средних лет, висящему над столом босса. Автор его явно принадлежал к разряду тех художников, что срисовывают с фотографий для надгробных памятников. Женщина с крупными чертами лица, с зализанными назад густыми черными волосами, закутанная в какую-то яркую, цветастую материю, как две капли воды походила на хозяина кабинета. Во время своего первого визита сюда Федор по простоте душевной спросил Поликарпа: «Это ваша мама?» Тот как-то сразу насторожился, глаза забегали быстрее обычного. «Нет, – ответил Анастас Гавриилович, – это мать моего друга».

Зачем было врать, не понимал Федор, снова разглядывая портрет женщины.

Ведь сходство очевидно. Парню было невдомек, что Анастас Карпиди относился к тому распространенному типу людей, которые, жестоко и напористо вламываясь в личную жизнь других, пуще огня боятся вторжения на свою территорию. Даже бесхитростный интерес постороннего человека к портрету покойной матери приводит в движение их маневренный аппарат.

– Что стоишь, голуба? Присаживайся! – похлопал его по спине Поликарп.

– Места всем хватит!

На самом деле в этой конуре негде было повернуться, и, когда ввалился незадачливый Вася с расплющенным носом и вонючим ртом, дышать стало трудно.

– Уй ты, мухомор-поганка! – замахал на него гробовщик. Видно, запах, исходящий от Васи, ему тоже не понравился. – Что ж ты, мерзавец, набрасываешься на людей? Совсем тут без меня опупели?!

Публичное распекание подчиненных, как известно, является любимой забавой начальников-самодуров всех времен и народов. Не мог без этого обойтись и Анастас Гавриилович, считавший себя другом и наставником молодежи.

Детина, поникнув головой, промямлил в свое оправдание:

– А вдруг там взрывчатка…

– Что? Взрывчатка? – трескуче рассмеялся Поликарп. –Да ты погляди на него, Вася, – сунул он жирный палец прямо в лицо Федору. – Разве он похож на террориста?

– Кто его знает… На морде не написано, а штука в руках подозрительная…

– Должен по морде разбирать, сука! – ударил обоими кулаками по трухлявому столу босс, так что клуб пыли взвился к потолку. – На хрена я плачу тебе? Чтоб ты на жопе сидел в коридоре?

Отчитав как следует охранника, он принялся за Федора:

– А ты что, голуба, телефон мой забыл? Я даже людей предупредить не могу о твоем приходе. Считай, легко отделался. Был бы Вася потрезвей, задал бы тебе жару! Он добрый становится, как выпьет. Что не позвонил-то?

В это время в кабинет внесли пачки долларов, собранные в коридоре услужливыми подчиненными, и вопрос Карпиди остался без ответа. Деньги он ловко сгреб в выдвижной ящик стола и запер его на ключ.

– А пересчитывать не будете? – запел жалобную песню Федор.

– В банке пересчитают, голуба. Я времени не трачу на такие пустяки.

Можешь спокойно ехать домой и – бай-бай.

– Как ехать домой? А расписку вы мне не вернете? – У Федора даже перехватило дыхание от такой наглости.

– Расписку? – сыграл удивление Поликарп, выкатив вперед нижнюю губу. – С распиской придется обождать, голуба. Я сначала должен отчитаться перед своими ребятами на кругу. Я ведь давал тебе деньги из общей кассы.

– А как же договор с Владимиром Евгеньевичем?

– Кто это? Ах, Володя! И что с того, дорогуша? Зачем ты сюда приплел Мишкольца?Да, мы с ним договаривались, что ты сегодня принесешь деньги, но, что я тут же верну расписку, об этом ни слова!

– В таком случае, напишите мне расписку в получении от меня денег, воспользовался Федор советом Балуева.

– В таком случае, голуба, ты идешь на х…! Поликарп никогда и никому не давал расписок! – заорал гробовщик так, что даже портрет матери задрожал на стене, не говоря уже о Федоре, у которого все внутри перевернулось.