Запредельная жизнь - ван Ковелер (Ковеларт) Дидье - Страница 44

Встает солнце, свежий снег искрится на могилах. Новый день. В комнате Фабьены по-прежнему открыто окно и горит свет. Без толку.

«ГРЯДЕТ ИИСУС» – оранжевыми буквами написано на синем борту несущейся по лагуне лодки. Негр-рыбак на корме, проплывая мимо девушек, многозначительно помахал им рукой.

– Ты думаешь, ему привиделся этот пляж? – спросила Наила.

Прежде чем ответить, ее подруга потягивается, лежа на песке, застегивает лифчик и переворачивается на спину:

– Да, а может быть даже, он и привел тебя сюда.

Наила подвигается, чтобы голова была в тени соломенной хижины. Обе лежат на маленьком серпообразном пляже с наклонными пальмами, прижатом к крутому склону, на котором разбросаны увитые бугенвиллеями бунгало. В отеле Наила встретила старую подругу по школе туристического бизнеса – та работает в туристической фирме «Куони». Девушки быстро распаковали вещи и побежали на лагуну купаться, пока сотня других приглашенных на остров коллег сидели в гостиной с кондиционером и слушали доклад о введенных в отеле новых удобствах.

Выходя из воды, Наила наступила на морского ежа. Она поскакала дальше на одной ножке, упала на песок и стала вытаскивать колючки – тут-то и произошло озарение, которое вызвало сюда меня. Воды лагуны, бирюзовые и темно-зеленые над грядами морской травы, три соломенные хижины на берегу, прислоненный к кокосовой пальме плот вдруг напомнили ей пейзаж, изображенный в «Забытом окне». Я-то помню, что вдохновлялся цветной картинкой, вложенной в пачку печенья, и особого сходства не углядел, но Доминик, подружка Наилы, была склонна к мистике.

– Понимаешь, в тот момент он искал твой образ, настроился на твою волну и ему предстал этот пляж, где ты сейчас о нем думаешь. Потому что для мертвых время и пространство меняются качествами. Пространство течет, а по времени можно перемещаться.

– Так, по-твоему, он знал, что скоро умрет?

– Не совсем. Это было подсознательное знание. Оно его и подстегнуло. Ведь медиумические способности есть у всех людей, только их надо развивать с детства, как учатся играть в теннис или на пианино, если же нет, они могут проявляться только в исключительных обстоятельствах. Перед смертью все становятся ясновидящими, это давно известно. Намажь меня, пожалуйста.

Доминик переворачивается на живот и спускает с плеч бретельки. Наила с отрешенным видом натирает кремом ее загоревшую в предыдущих командировках спину.

– На картине я выхожу из воды, и все это в обрамлении открытого окна – взгляд из окна без стен. Это какой-то знак?

Скорее подражание Магритту, но любопытно, что ответит Доминик. Это стройная брюнетка с пышной грудью, длинными бархатными ресницами и очень уверенным голосом.

– Тебе надо почитать литературу, например Реймонда Муди, Хелен Вамбах. На сегодня накопились уже горы свидетельств, исходящих от тех, кто пережил клиническую смерть. Все рассказывают одно и то же: они видели свое тело сверху, слышали, как паниковали врачи – на энцефалограмме прямая линия! – а сами чувствовали себя как огурчик. И только посмеивались. Вот это и есть твое открытое окно без стен. Такой символ.

– В нашей религии есть обычай: оставлять открытым окно в комнате умершего. Это помогает ему скорее оторваться от земли и освободить нас, живых. Но Жак… я все время чувствую, что он здесь…

– Наверно, он прозевал свою очередь. Намажь, пожалуйста, повыше, там, между лопатками, где я не могу достать.

– Не знаю… Может, это оттого, что он не успел закончить мой портрет… И это его удерживает.

– Да нет, не бери в голову… Все задохлики, которые вернулись с того света, попадали в длинный, освещенный с дальнего конца туннель, а потом все они видели «существо из света», кто Иисуса, кто Аллаха, кто кого-нибудь из умерших родных, и оно говорило: «Твое время еще не пришло, возвращайся назад». В раю все было так прекрасно – цветы, облака и все такое, – что всем нашим хмырикам хотелось там зависнуть насовсем, но небесные вышибалы давали им пинка под зад. И они очухивались в своем теле, а у врачей челюсти отваливались. А потом все говорили, что у них поменялось отношение к жизни: перестали суетиться и стали жутко правильными, потому что знают, в какое прекрасное место попадут потом. Тебя намазать?

– Значит, ему там хорошо, – шепчет Наила, подставляя спину.

– Как сказать, – остерегает ее специалистка. – Ведь те, кто описывал рай во всех этих книжках, – они вернулись назад. Может, им потому его так и показали, что они должны были вернуться. Чтобы их разохотить.

– Не понимаю.

– Ну, например, когда тебе продают загородный дом, то показывают эскиз. На бумаге не домик, а мечта: деревья, цветы и всего один сосед где-то за просторной лужайкой. Ты полагаешься на эту картинку и покупаешь, а на деле оказывается совсем другое: кругом грязища, сам дом – типовая халупа, и еще сотня таких же впритык друг к другу, соседи – сплошь шпана, со всех сторон орут магнитофоны, и все это на шумной автотрассе. Перепродать это сокровище невозможно, а выплачивать кредит придется чуть не всю жизнь.

Наила замирает под равномерно втирающей крем рукой приятельницы. Слова Доминик растревожили ее, так что она почти забыла про меня и про свой портрет. Она встает и снова бредет к воде. По навесному деревянному переходу над пляжем, соединяющему две группы бунгало, снуют турагенты с нагрудными табличками и с ворохом проспектов в руках. Невыспавшиеся после ночи в самолете, они чихают, выйдя на солнце из своих холодильников с кондиционерами, и мечтают поскорее запереться в номере. Наила плывет ровным кролем, не задевая морских ежей на дне. Доминик разбивающиеся о коралловый риф волны напоминают гул бульвара Клиши, где она живет. Чтобы отвлечься, она включает плейер, надевает наушники и погружается в «Дождь по крыше» Нугаро. Я остаюсь один в этой дикой жарище – судя по выступившим на теле Доминик капелькам пота. Может, мне повезет с чужим человеком? Вдруг эта девушка, с ее интуицией и сверхчувственными прозрениями, услышит меня? Ее познания в потусторонних сферах и притягивают, и отпугивают меня. Она, кажется, так же, как и я, догадывается о неприятной истине, но пытается от нее отвернуться. А уверенный тон, которым она рассказывает живым о мертвых, скорее всего служит для того, чтобы отгонять людей. Мы с ней похожи, она такая же одиночка по натуре и нашла отличное средство, чтобы ее оставили в покое. Или она просто хочет сначала взбудоражить, а потом успокоить Наилу. Это было бы неплохо. Мне так хорошо смотреть на этих двух мирно загорающих девушек – эротика тут ни при чем. Благодаря им жестокой ночи на кладбище как не бывало, она стала чем-то далеким, нелепым и нереальным. И дело не только в перемене климата или часового пояса, да я этих вещей и не ощущаю. Я думаю, теперь мне надо слиться с кем-нибудь в его настоящем, впрячься в его будущее, влезть в чужую судьбу, о которой я ничего не знаю, и поехать в ней зайцем – чтобы стряхнуть груз безысходных воспоминаний. Я собрал по крупицам и разжевал все свое прошлое, и это ни к чему не привело. А может, я потому никак не могу установить контакт ни с одним умершим, что все они облюбовали себе по живому человеку и вросли в своих избранников, как я собираюсь врасти в Доминик. И все мои мытарства с семи часов утра минувшего вторника – обычная, нормальная вещь, как у всех. Взлеты, падения, примирения, разлуки были лишь уроками, из которых я должен уяснить, что пора поставить крест на себе и своих близких и начать новое существование… В таком случае резко меняются представления о рае и аде: проклятые обречены сидеть в каком-нибудь злодее, мерзавце или дуре, а спасенные устраиваются в хороших людях.

Наверное, прежде чем окончательно выбрать Доминик, следует немножко подождать. Учесть ее предостережение – историю с купленным по эскизу домом. Но сама по себе тяга к кому-то постороннему – несомненно, шаг вперед. Всплывают и некие полузабытые признаки, подтверждающие, что я на верной дороге. Как только отошла Наила, к Доминик бочком-бочком, делая вид, что клюет какие-то несуществующие крошки, стала подбираться желто-зеленая птица. При каждом скачке на голове ее смешно трепыхался лихой хохолок. Уморительно серьезная, она похожа на неудавшийся рисунок, на некую помесь дрозда с попугаем. Доминик, подложив руку под голову, следит за ней глазами, вполголоса зовет. Птица сложным маневром – вбок и назад – приблизилась еще. Очень медленно Доминик протянула к ней раскрытую ладонь, и этот жест и последующие слова сразили меня.