Россия век XX-й. 1901-1939 - Кожинов Вадим Валерьянович - Страница 82

Еще 12 марта 1918 года — всего через четыре месяца после Октября — Ленин опубликовал программную статью (изданную затем в виде брошюры) «Главная задача наших дней», где, не раз упоминая о «международной социалистической революции» как о высшей цели, вместе с тем — по сути дела вступая в противоречие с этой постановкой вопроса — так определял «главную задачу»: «…добиться во что бы то ни стало того, чтобы Русь… стала в полном смысле слова могучей и обильной… У нас есть материал и в природных богатствах, и в запасе человеческих сил (вот уже и основа тезиса об „одной стране“. — В.К.)… чтобы создать действительно могучую и обильную Русь». Рассуждая далее о тогдашней германской угрозе, Ленин употребил слова, которые, вне всякого сомнения, удивили многих его соратников: «Россия идет теперь… к национальному подъему, к великой отечественной войне… Мы оборонцы с 25 октября 1917 г. Мы за «защиту отечества»…» Правда, словно убоявшись собственных высказываний, столь противоречивших предшествующей большевистской фразеологии, Ленин тут же оговорил: «…та отечественная война, к которой мы идем, является войной… за Советскую республику как отряд всемирной армии социализма» (т. 36, с. 79, 80, 82. — Выделено Лениным. — В.К.). Противоречие между «национальным подъемом», «отечеством», «Русью» и, с другой стороны, неким безличным «отрядом всемирной армии» достаточно острое, и оно во многом определило грядущую борьбу внутри большевистской власти.

Позднейшее — уже в 1930-х годах — явное выдвижение на первый план идеи «отечества» осуществилось при очень мощном сопротивлении, но, очевидно, было неизбежным, определялось объективным ходом истории, — что, в частности, подтверждается процитированной ленинской статьей, в которой уже в начале 1918(!) года ставилась — при всех оговорках — цель сделать могучей именно Русь (образ некрасовской поэзии, из которого исходил Ленин, конечно же, не имел никакого отношения к идее «мировой революции»).

Но в связи с этим как бы сам собой возникает возбуждающий сегодня острейшие споры вопрос о том, что во главе большевистской власти над Россией находилось слишком много людей, которые не были русскими, — притом чаще всего эту тему целиком превращают в «еврейскую». Нет сомнения, что громадная роль евреев в большевистской власти заслуживает самого пристального внимания, и в дальнейшем я специально и подробно остановлюсь на этом. Но полное сосредоточение на «еврейском вопросе» способно помешать пониманию истинной сути дела, ибо, в конце концов, евреи являлись все же только частью «инородного» и даже «иностранного» состава верховной власти тех лет.

Правда, прежде чем анализировать этот состав, целесообразно предвосхитить вероятные возражения. Дело вовсе не в том, утверждают нередко, каково было национальное, этническое происхождение тех или иных правящих лиц, а в том, что они были последовательнейшими интернационалистами, по существу отвергавшими все национальное как своего рода «пережиток», долженствующий в не столь уж отдаленном будущем полностью отмереть. Многие современные авторы, решительно протестующие против обсуждения «еврейского вопроса» в связи с исследованием высшего состава большевистской власти, говорят, что Троцкого, Зиновьева, Каменева, Свердлова и др. вообще нельзя рассматривать как евреев. И это как бы подтверждают, например, характерные высказывания самого Троцкого, вроде следующего: «…национальный момент, столь важный в жизни России, не играл в моей личной жизни почти никакой роли», обстоятельства этой жизни «помогли моему интернационализму всосаться в плоть и кровь».[265]

Итак, согласно утверждению Троцкого, он — не еврей, а интернационалист, для которого национальное происхождение не имеет «почти никакого» значения. В дальнейшем мы еще увидим, что дело обстояло не совсем так. Но нетрудно заметить определенное противоречие уже и в самом этом высказывании Троцкого. Ведь он отрицает сколько-нибудь существенную роль «национального момента» в его «личной жизни», но признает, что этот «момент» имел очень весомое («столь важный», — определяет он) значение в «жизни России». И тут он был всецело прав.

Впрочем, обратимся непосредственно к составу верховной власти, сосредоточенной в ЦК большевистской партии. При этом ради более объективного представления о положении вещей мы рассмотрим не какой-либо один из составов ЦК, но возьмем в целом пять его составов, правивших страной с октября 1917 до апреля 1922 года.

Всего членами ЦК побывали за эти четыре с половиной года 48 человек. 27 из них являлись русскими или украинцами (либо, по крайней мере, всеми считались таковыми), 10 — евреями и 11 человек принадлежали к другим национальностям. Обилие «русской» части членов ЦК (более половины при всего лишь одной пятой части евреев) может смутить тех, кто на основе всяческих слухов и домыслов (а не фактов) проникся убеждением, что ЦК был в те годы чуть ли не целиком «еврейским». Однако стоит сразу же заметить, что многие русские члены ЦК имели весьма малый вес. Это, в сущности, видно невооруженным глазом: такие, например, имена русских членов ЦК в 1917–1922 годах, как М. Ф. Владимирский, Г. Е. Евдокимов, Н. П. Комаров, И. И. Кутузов, В. П. Милютин, В. М. Михайлов, М. К. Муранов (не путать с Мураловым), Е. А. Преображенский, И. Н. Смирнов, явно несопоставимы по своей значительности с именами нерусских «цекистов»: Дзержинский, Зиновьев, Каменев, Радек, Рудзутак, Свердлов, Сталин, Троцкий, Урицкий, Фрунзе и т. д. Среди русских членов ЦК было, пожалуй, только трое могущих «соперничать» с этими нерусскими — Бухарин, Рыков, Томский.

Могут напомнить, правда, что в 1920–1921 годах членами ЦК стали такие гораздо более известные русские, как Андреев, Ворошилов и Молотов. Однако они приобретают первостепенное значение лишь впоследствии, во второй половине 1920-х годов.

И есть основания полагать, что те или иные из перечисленных выше русских членов ЦК были введены в этот верховный орган в те годы прежде всего для соблюдения определенных «национальных пропорций» (в дальнейшем я еще коснусь этой темы), а их реальная роль во власти не была первостепенной. Наконец, некоторые известные члены ЦК, считавшиеся русскими (или украинцами), исполняли — по крайней мере, в период 1917–1922 годов — главным образом, «техническо-секретарские» обязанности — например, Е. Д. Стасова и Н. Н. Крестинский, которого Ленин называл «управделами», осуществлявшим «техническую работу».[266] Власть в собственном смысле слова была сосредоточена в других руках.

Как уже говорилось, многие сейчас уверены в том, что власть была «еврейской». Но, не отрицая исключительно большую роль евреев в тогдашнем «руководстве», считаю необходимым сосредоточить внимание прежде всего на иной стороне дела, которая, как я постараюсь доказать, имеет наиболее существенное значение для понимания судьбы России в послереволюционный период.

Итак, в состав ЦК в 1917–1922 годах входили 27 русских, из которых, правда, большинство играло тогда второстепенную роль, 10 евреев и 11 людей других национальностей. При этом необходимо сознавать, что вхождение людей различных национальностей в состав верховной власти не было и не могло быть неким малосущественным фактом, ибо при всех возможных «случайностях» эти люди, прежде чем оказаться в правящей страной верхушке, проходили достаточно длительный и многоступенчатый «отбор». Приведу хотя бы один показатель: со времени создания РСДРП в ее высшем руководящем органе побывало в общей сложности 65 человек, но только 13 из них (то есть 1 из 5) входили в состав ЦК после прихода большевиков к власти.

И присутствие в ЦК в 1917–1922 годах одиннадцати человек — около четверти общего состава, притом очень влиятельных, — принадлежавших к различным национальностям, как бы выявляет чрезвычайно важную особенность тогдашней власти в России. Казалось бы, «многонациональный» состав ЦК был совершенно закономерен, даже естествен в стране, населенной многими народами, и впоследствии — скажем, в 1950–1980-х годах, когда в ЦК постоянно входили своего рода «представители» народов Закавказья, Средней Азии, Прибалтики и т. п., — это было не могущим вызвать никаких вопросов положением вещей.