Шут (СИ) - Кочешкова Е. А. "Golde" - Страница 43

  Виртуоз не был ни злым, ни добрым. Просто хозяином. Хозяином жизни. Своей и еще десятка людей, что неизменно следовали за ним с места на место, из города в город. У них было три фургона. В самом большом жил сам Виртуоз с семьей, к которой причислялся и Шут. Во втором - силач, его жена-дрессировщица и их уже почти взрослый сын-акробат Дейра, лучший друг Шута. Именно этот парень стал его первым наставником, научил ходить на руках и не бояться падать. Обычно Дейра выступал в паре с милой девушкой по имени Фей, обитательницей третьего фургона. По молодости лет Шут не задумывался, почему Фей делит этот фургон с двумя братьями-жонглерами, а когда стал постарше, то уже так привык к особенностям их взаимоотношений, что иначе эту семейку и не представлял.

  Все артисты были разными: по возрасту, по складу ума и опыту, но объединяло их одно - безусловное признание Виртуозова главенства. Его авторитет являлся непререкаемым и прочным, как скала, для всех, включая двух дрессированных псов. Впрочем, надо отдать должное, и сам хозяин труппы относился к своим людям с уважением. Ко всем, кроме Шута, который казался ему, такому мужественному и сильному, нелепой ошибкой природы. Виртуоз просто не понимал, как можно оставаться столь мягким, доверчивым и беззащитным. Слезы маленького Шута были для него что запах крови для дикой собаки. А плакать тому приходилось нередко, ибо работать в труппе Ларса Виртуоза было совсем не то же самое, что есть медовые пряники. Виртуоз со всех спрашивал наравне. И Шута он гонял до седьмого пота, добиваясь от него такой же безупречности, как и от остальных артистов. Перетруженные мышцы, мозоли на руках, редкие часы отдыха и бесконечные упражнения были неизменными спутниками Шутова детства. Хотя главная беда заключалась не в этом. Просто Шут не мог, ну никак не мог стать таким, каким хотел видеть его хозяин. Тот же, вероятно, полагал, что колотушки - лучший способ исправить дурного мальчишку, сделать из него настоящего мужчину. Так что попадало Шуту часто. За нерешительность, за излишнюю мечтательность, за неумение - а главное нежелание! - постигать суровую науку мужской жизни, которая, по мнению Виртуоза, в первую очередь подразумевала умение постоять за себя. Именно последнее злило его особенно. 'Ты же парень! - кричал Виртуоз. - Возьми этот проклятый меч и защищайся!' - клинок, конечно, был деревянный, но это ничего не меняло - Шут просто отказывался брать его в руки и учиться фехтованию. Это казалось... все равно, что пить гнилую воду из отравленной чашки.

  Обычно в своих воспитательных мерах Виртуоз ограничивался крепкими тумаками и затрещинами, но порой он доставал кожаную плетку с короткой рукоятью... Хвост у нее был всего один, но и его хватало, чтобы как следует располосовать Шутову спину. До такой крайней меры дело обычно доходило в тех случаях, когда непутевый ученик 'позорил' хозяина при других, проявляя то, что Виртуоз называл слабостью. Этого стерпеть Ларс уже не мог: по его мужским понятиям позор можно было смыть только кровью.

  В первое время Шут рыдал до судорог, но, став постарше, научился терпеть боль молча. Только потом, отпущенный на все четыре стороны, прятался где-нибудь и позволял горькой обиде выйти наружу вместе со слезами. Иногда его находила Дала. И в такие минуты она, в отличие от мужа, почему-то была добра к нему: утирала заплаканное лицо, обнимала нежно, как настоящая мама, прижимая его лохматую голову к груди и говорила, что он все равно хороший, и для нее - лучше всех мальчишек в мире... А потом мазала окровавленную спину каким-то целебным зельем. Лишь став взрослым, Шут понял, какое невыносимое чувство вины за выходки мужа испытывала эта добрая женщина, ибо сама она всегда имела другое мнение относительно их с Виртуозом приемыша. Но перечить вспыльчивому самолюбивому супругу Дала не смела, как, впрочем, и все остальные...

  К счастью, такие порки случались редко. Виртуоз вовсе не был жестоким, он просто очень хотел переделать Шута... Никакого удовольствия от насилия над маленьким слабым учеником он не испытывал и после каждой воспитательной процедуры становился мрачен так, будто выпороли его самого.

  Шут же и сам не сумел бы сказать, чего имел больше в отношении к хозяину - страха или уважения, любви или ненависти. Виртуоз был для него всем, он был почти богом.

  11

  Поутру он, наконец, сделал то, что давно уже следовало бы - заглянул в гости к мадам Сирень. У портнихи в мастерской, как всегда, было уютно и по-домашнему тепло. Ее тихие трудолюбивые ученицы приветливо кивнули Шуту, но ни одна не прервала своей работы - должность придворной швеи считалась весьма почетной и хлебной, заполучив ее, женщины трудились с полной отдачей, опасаясь потерять свое место. Госпожа Иголка держала своих подопечных в строгости. Лентяек на дух не выносила, выгоняла без сожаления, даже если они имели большой талант. Сама она была первой, кто утром приходил в мастерскую и последней, кто оставлял ее вечером.

  Шут огляделся, ища свою самую бесценную оппонентку в словесных дуэлях, но нигде не увидел ее. Опережая его вопрос одна из портних, вероятно, оставленная за старшую, сказала:

  - Мадам Сирень сегодня не придет, господин. Можем ли мы чем-нибудь помочь вам?

  Шут покачал головой.

  - А почему ее нет? - спросил он, уже чувствуя, что причина не в срочном выезде на дом к клиенту...

  - Лекарь не велел ей работать несколько дней. У нее опять неладно с сердцем.

  - С сердцем? Разве она больна? - Шут удивленно хлопнул ресницами.

  - А вы не знали?

  - Нет... - он сел на ближайший табурет и с тревогой уставился на свою собеседницу. Сам Шут, как и все молодые люди, редко вспоминал, что такое настоящие болезни, и еще реже задумывался о здоровье других.

  - Это давно уже... - молодая женщина вздохнула. - А намедни ей совсем нехорошо стало, прямо тут, в мастерской... Господин Архан сказал, дескать, мадам Сирень нужно отдохнуть несколько дней.

  - Понятно... - Шут растерянно крутил бубенчик на отвороте куртки. - А... где я могу найти ее? - он знал, что портниха живет где-то во Внутреннем Городе. Но где именно?

  - Небольшой дом сразу за лавкой сладостей, - да, как и все дворцовые лакомки, он прекрасно знал эту чудную кондитерскую, где всегда можно было найти самые восхитительные во всей Золотой пирожные и конфеты.

  Шут поблагодарил швею, и оставил мастерскую, подарив женщине на прощанье ободряющую улыбку. Очень уж та была печальна...

  По дороге к дому Госпожи Иголки он со смутной тоской думал о том, как на самом деле хрупка человеческая жизнь. Как многое можно не успеть сделать и сказать... Поначалу Шут собирался просто поблагодарить портниху за новый костюм, но теперь понял, что давно уже хотел поговорить с ней... не сражаться словами, как это бывало обычно, а узнать наконец, откуда же у этой женщины такой удивительный талант. Быть может, и она по-своему наделена Силой?

  Нужный дом он приметил сразу, но перед тем как направиться к нему, заглянул в кондитерскую. Шут не знал, любит ли мадам Сирень пирожные, однако полагал, что, подобно всем женщинам, она должна обрадоваться такому гостинцу.

  Уже стоя у дверей портнихиного дома, он вдруг сильно оробел: испугался, подумал - вдруг его визит оказажется вовсе не желанным. Но, пересилив сомнения, все же дернул шнурок звонка.

  Открыла ему сама хозяйка. Вопреки опасениям Шута, выглядела она вполне бодро и даже боевито, как будто только что задала трепку кому-то из домашних. Однако при виде гостя словно растерялась, взглянула на него с неподдельным изумлением.

  - Патрик? Это какими же судьбами?

  Шут широко ухмыльнулся, пряча за бравадой смущение, и протянул мадам Сирень свой скромный подарок.

  - Да вот... Узнал, что вы захворали... Решил заглянуть.

  - Чудно, - промолвила она, все еще не скрывая удивления, - Вот уж кого-кого, а тебя, господин насмешник, увидеть не ожидала, - портниха посторонилась, пропуская его в дом.