Андреевский кавалер - Козлов Вильям Федорович - Страница 109

– Вон оно как, оказывается, закрутилось! – покачал головой Добрынин. – А мой-то дурачок решил, что немцы сюда навек заявились.

– А что я могу сделать на лесоповале? – спросил Николай Михалев.

– Отсидеться в тишке в такое время никому не удастся, – продолжал Иван Васильевич. – Ты, Коля, будешь нашим связным. Когда нужно будет, мы тебя найдем… Кстати, узнай, много ли леса идет на базу.

Николай промолчал.

– И еще одно: собрал я вас, потому что доверяю. А кто сомневается или боится, лучше сразу скажите…

– Значит, мне идти в ихнюю комендатуру? – спросил Добрынин.

– Идите, Иван Иванович, и старайтесь, чтобы комендант увидел ваше усердие, – ответил Кузнецов. – А вот когда войдете к ним в доверие, мы и начнем действовать.

– А чего тут нет Андрея Ивановича? – спросил Михалев.

– Тут много кого еще нет, – отрезал Иван Васильевич. – Чем меньше вы будете знать про других, тем лучше.. Всякое может случиться. Заподозрят кого-либо из вас – возьмем в отряд, а пока… работайте, завоевывайте доверие – это главное сейчас.

– Тут завклубом звал меня в самодеятельность, – вспомнил Семен. – Готовит для немцев концерт силами местных талантов… Я его подальше послал.

– Что ж, значит, Архип Алексеевич продался немцам, – проговорил Кузнецов. – А ты выступи в концерте, Семен. На пару с братом.

– Шутите?

– Да нет, я серьезно, – сказал Кузнецов.

Один за другим, низко пригибаясь в дверях, уходили из бани. Иван Васильевич задержал Семена.

– Придется учиться науке лицедейства, – сказал он. – Раз Ленька советует идти работать на базу, значит, верит, что ты в душе с ними… Возьми себя, Семен Яковлевич, в руки, не ссорься с братом.

– А чего же я тогда упирался, как бык? – возразил Семен. – Ленька мне и в полицаи предлагал, и начальником станции.

– Скажи, что присматривался, мол, прочно ли немцы осели в России, не побегут ли назад. А теперь наконец понял, что Советской власти капут. Думаю, что будет звучать вполне правдоподобно.

– Есть одно «но»… – замялся Семен. – Жена, Варя. Люто ненавидит их… И вдруг я… Может, сказать ей?

Иван Васильевич крепко взял его за плечо, развернул к себе, будто вонзил в его глаза свои сузившиеся черные зрачки:

– Никогда и ни при каких обстоятельствах никому ни слова: о твоей связи с нами никто не должен знать. Даже Варвара.

– Ох, уйдет от меня жена, – вздохнул Семен.

– Ладно, мы с Дмитрием что-нибудь придумаем, – успокоил его Кузнецов. – А пока – могила. Вот насчет своего хорошего отношения к немцам распространяйся сколько угодно. И помни, сейчас нет для нас человека в Андреевке ценнее, чем ты.

Они крепко пожали друг другу руки, и Семен скоро растворился в темноте. К Кузнецову неслышно подошел лейтенант Василий Семенюк. Он и впрямь был небольшого роста и в белом сумраке походил на подростка.

– Разрешите, товарищ капитан, ликвидировать эту гниду – Бергера? – поеживаясь, сказал Семенюк. – Я ему приготовил гранатку в окно, а?

– В Андреевке пока не должно быть совершено ни одной диверсии, – сухо ответил Кузнецов. – Зарубите это себе на носу, лейтенант!

Уже не первый раз Семенюк вызывался на опасные операции, видно, парень боевой, рвется действовать. Ивану Васильевичу хотелось испытать Василия на деле, но все не было подходящего случая. Пока он назначил его своим помощником по разведке. Партизанский отряд был создан. Начальником штаба стал старший лейтенант Григорий Егоров. Дмитрий Абросимов был заместителем и политруком. Землянки вырыли в глухом Мамаевском бору, который примыкал к топкому болоту. Группы по пять – восемь человек каждый день выходили на разведку в окрестные деревни, иногда углубляясь на двадцать – тридцать километров. Возвращались не с пустыми руками: приносили муку, сало, соленые грибы, лопаты, топоры, керосин в бидонах. Многие сменили рваное обмундирование на тужурки, телогрейки, суконные полупальто – крестьяне, чем могли, делились с партизанами. Всем был отдан строгий приказ командира – Кузнецова: не вступать ни в какие стычки с фашистами. Впрочем, в этой глухой местности их было мало, в основном они держались поближе к большакам и железнодорожным станциям. В дальних деревнях, в которые немцы наезжали изредка, еще можно было разжиться кое-чем из продуктов. На колхозных полях осталось много картошки, и специальный продотряд до снегопада запас картошку на всю зиму. Группа, которой руководил Семенюк, однажды привела в лагерь худую одичавшую корову.

Сначала хотели ее зарезать, потом решили оставить, глядишь, молоко будет, только нужно ее как следует подкормить. Нашлись энтузиасты и накосили на болоте травы, позже обнаружили неподалеку одонок. Сначала буренку привязывали к колу, а потом стали пускать пастись на полянах, где сквозь полегшую траву еще пробивалась зелень.

– Партизанский отряд называется, а на семьдесят человек четыре автомата, – чуть слышно бубнил в спину Семенюк, когда они пробирались огородами к бору. – Шарахнули бы по этому Бергеру. А без оружия мы ничто. Полевая бригада по заготовке картошки. И я никакой не начальник разведки, а обыкновенный бригадир.

– Без картошки тоже в лесу не проживешь… – улыбнулся Кузнецов. – Ладно, есть одна идея, лейтенант, возьми десять человек и отправляйся на отдаленную станцию, ну, скажем, в Семино, это километров шестьдесят отсюда. Там тоже пилят лес для Германии. Постарайся раздобыть оружие и боеприпасы. Четыре автомата и свой личный парабеллум – все отдаю вам.

– Есть, товарищ капитан! – обрадованно рявкнул Семенюк и в то же мгновение кувырком полетел на хрупкий мох.

– Ты что же это орешь, – шепотом обругал его Кузнецов. – А еще разведчик!

– Товарищ капитан, научите меня вашим приемам, – ничуть не обидевшись, прошептал Семенюк.

– Отбери ребят покрепче – завтра займемся, – сказал Иван Васильевич. – Оружие добровольно никто нам не отдаст.

Луна поднялась над бором, колючие ветви посверкивали изморозью, сразу за клубом открылось белое поле с редкими молодыми елками. Белая крыша клуба сияла, от жилой части здания к ним кинулась собачка, но, тявкнув два раза, снова скрылась в тени крыльца.

Приказав Семенюку дежурить у крыльца, Кузнецов подошел к окну и негромко, с расстановкой, несколько раз стукнул в переплет рамы. Чуть погодя без скрипа отворилась дверь, высокая фигура возникла в проеме.

– Прошу, Иван Васильевич, – тихо произнес человек в свитере и, пропустив в коридор Кузнецова, прикрыл дверь.

Глава двадцать седьмая

1

Снежным вечером Ростислав Евгеньевич Карнаков появился в Андреевке. Приехал он на зеленом «оппеле», заднее сиденье было загромождено коробками с иностранными этикетками, зелеными мешками, новеньким детским велосипедом. Он велел шоферу остановиться у казино. Яков Ильич из окна увидел машину и поспешил вниз, чтобы встретить важного гостя. На машинах приезжали только большие чины, а большими чинами для Супроновича были все офицеры. Однако из кабины вылез человек в гражданской одежде: добротном синем пальто на меху с бобровым воротником шалью, в белых бурках и в пыжиковой шапке.

– Господи, Григорий Борисович! – заулыбался Яков Ильич. – Я уж думал, в Берлине, в этом… рейхстаге, заседаете… с важными господами, а про нас, грешных, забыли.

Яков Ильич стоял на пороге в меховой поддевке, которую оттопыривал живот, толстое лицо лоснилось, глаза хитро щурились. Признаться, он ожидал увидеть Шмелева-Карнакова в офицерской форме.

– Хватит болтать! – оборвал его гость. – Где сын?

– Так ведь оба мои сына служат германскому фюреру, – придав голосу гордость, сказал Супронович.

– Мне Леонид нужен.

– Скоро заявится обедать, – сказал Супронович. – Прошу в заведение, для дорогого гостя найдется коньячок…

Было морозно, и тугие щеки кабатчика порозовели, изо рта вырывался пар. Хотя и обидел его резкий тон Карнакова, он продолжал улыбаться посиневшими на холоде губами. Такая уж у него доля: во весь рот улыбаться важным господам офицерам, угождать, подавать с поклонами на стол самое лучшее. Это они любят. Иначе теперь не проживешь, а накопившееся за день зло срывал он на безответной жене. На сыновей голос не подымешь: Семен – прорабом на строительстве базы, Ленька – правая рука коменданта. Внуки и те ни во что не ставят деда, лакейская должность не внушает почтения. Да бог с ними, лишь бы марки шли в карман, а спина у него натренирована гнуться еще смолоду, когда у купца Белозерского в приказчиках бегал. Только невдомек всем этим господам хорошим, что в глубине души Яков Ильич их тоже презирает, повидал и пьяных, и дурных, и обмаравшихся в собственном дерьме…