Андреевский кавалер - Козлов Вильям Федорович - Страница 125

– Ей-то недолго, стерве, глядишь, и вправду пришьет, – канючил Михалев.

– Ну вот что, Колька, разбирайся сам в своих темных семейных делах, – сказал Абросимов. – А пока залепи рожу хоть бумажкой, бери автомат и валяй в Кленово пленных сопровождать. Их десятка полтора. Мне доподлинно известно, что промеж них есть советский командир. Вроде важная персона. Понятно, фрицы про это ни хрена не знают: документов у них нет, а одеты в форму рядовых бойцов.

– Как ты-то прознал?

– А это тебя, Коля, не касается, – пошевелил густыми бровями Абросимов. – Сорока на хвосте принесла.

– Что я-то должен делать?

– А ничего, все без тебя сделают… Значит, слухай в оба уха! Командир – худущий такой, носатый, с повязкой на шее, – Андрей Иванович в упор глянул на Михалева, – Так вот, на мосту через ручей ты поравняйся с ним. Он выхватит у тебя автомат, а ты не трепыхайся, падай на землю и уши зажимай руками, а дальше все само сделается. Окромя тебя еще два фрица будут сопровождать их до Кленова…

– А ежели и меня ненароком укокошат? – сразу протрезвел Николай.

– Да предупреждены они! – стал терять терпение Андреи Иванович. – Не тронут тебя! Дотумкал? Когда убегут в лес, ты и подымай на всю губернию крик, мол, караул! Вдарили по башке и сбежали, проклятые…

– Свои не тронут, так Бергер семь шкур спустит, – сомневался Михалев,

– А я-то на что, лопух ты непутевый? – взъярился Абросимов. – Неужто в обиду дам? Да мужик ты, в конце концов, али каша гречневая, грёб твою шлёп!

– Как Любка моя, заговорил… – вздохнул Николай. – Не ори ты, Андрей Иванович, и без тебя тошно! Сделаю я, что велишь… Только упреди пленных-то.

Шагая от Михалевых по пыльной дороге, Абросимов мрачно раздумывал: Николашка, конечно, трусливый человечишко, но других-то нет! На кого он еще может тут положиться? А сын, Дмитрий, толковал, что Михалева надо использовать… Вот ведь чудеса! Уродится вроде мужиком, а на поверку – размазня хуже бабы! Это только подумать: женка на глазах грешит с другим, а он, сопля несчастная, в баньке отсиживается да самогон лакает!..

Пообедав, Андрей Иванович мигнул Вадиму: мол, выйдем во двор. Вслед за ними увязался и Павел.

Усевшись на садовую скамейку, Абросимов достал кисет, кремень с фитилем, – хотя в доме и завелись спички, по привычке высекал огонь таким древним испытанным способом, – выпустив густую струю дыма, кивнул на корявые яблони с темно-зелеными желваками яблок:

– Добрый будет нонче урожай на антоновку.

Внуки, сидя у его ног в траве, помалкивали, догадываясь, что серьезный разговор впереди.

По тропинке, смешно горбатясь, ползла большая мохнатая гусеница. Павел раздавил ее ногой. Дед неодобрительно покосился:

– Мешает, что ли?

– Вредитель, – ответил Павел. – Яблоки сожрет.

Андрей Иванович раскатисто откашлялся – зело крепок табачок! – сказал:

– Ну вот что, навострите ушки на макушке и запоминайте: нужно нынче же обойти дома в поселке и предупредить людей, что немцы собираются отправлять на днях в чертов фатерлянд парней и девок… – Он по памяти назвал двенадцать фамилий. – Скажите, мол, слышали, как Бергер полицаев настрополял на это дело. Ясно?

Оставшись один под яблоней, он задумчиво смотрел на длинную узкую тучу, медленно наползающую из-за леса. Ветер принес запах смолы и хвои. К старику подошла кошка и стала ластиться у ног. Он рассеянно гладил ее по пушистой выгнувшейся спине. Негромкое мурлыкание вызвало в памяти предвоенные мирные дни, когда он со своей многочисленной семьей во главе длинного стола сидел в саду своего собственного дома и пил из блюдца чай. Эх, война, разметала всех…

– Отец, – окрикнула с крыльца Ефимья Андреевна, – куды ты внуков послал?

– На кудыкину гору, – буркнул он. – Тебе-то чего?

– Страшно мне чегой-то, Андрей, – глухо произнесла жена. – Чует мое сердце, скоро быть большой беде в нашем доме!

– Ты такая, накаркаешь! – усмехнулся он.

– Лихо никто не кличет, оно само явится, – пригорюнилась Ефимья Андреевна. – Знаю ведь, батька, сам по краю ходишь… Пожалей хоть внуков.

– Жизнь дана, мать, на смелые дела, – задумчиво произнес Андрей Иванович.

К вечеру приплелся Михалев. Один рукав мундира держался на ниточке, под глазом светил здоровенный фингал, нижняя губа отвисла треугольником, как у верблюда.

– Откуда ты взялся, такой красавец? – весело встретил его Абросимов. Он уже знал о том, что произошло у деревянного моста, но попросил полицая все рассказать подробно.

… Пленный командир в побелевшей на лопатках гимнастерке без ремня подмигнул Михалеву и показал на автомат: мол, сними с предохранителя… Хотя и худущий и кадык выпирает на шее, но чувствовалась в нем сила, иначе бы Бергер не отобрал его для земляных работ на базе. И остальные не заморыши. Кроме Михалева пленных сопровождали в Кленово не двое солдат, как говорил Абросимов, а трое – к ним примкнул верзила фельдфебель… Не доходя моста, командир вырвал автомат у Николая и полоснул из него по солдатам. Фельдфебель отскочил в сторону и, пригнувшись, дал очередь из автомата. Кажется, двоих наповал, но тут на него набросились остальные пленные, вырвали оружие и буквально растоптали на булыжной мостовой. Собирались и его, Николая, трахнуть по башке камнем, но командир не дал. Один пленный все же успел от души залепить в глаз. И обозвал последними словами…

– А кто же тебе губу подправил? – спросил Абросимов. Уж очень Михалев был смешной с треугольной губой и подбитым глазом.

– Знамо кто, – пробурчал Николай. – Самолично гауп Бергер… Еще, зараза, кожаную перчатку натянул себе на ручку! А потом только вдарил…

– Он у нас аккуратист, грёб его шлёп! – засмеялся Абросимов. – Не хочет арийские ручки пачкать о наши русские рожи…

– Не расстреляют меня, Андрей Иванович? – униженно заглянул старику в глаза Михалев. – Я Бергеру сказал, что это я одного… нашего застрелил.

– Может, тебе еще и медаль повесит, – хмыкнул Андрей Иванович. – Куда ушли пленные?

– Ты же велел мне лежать носом в землю…

– Что ж ты, мать твою, так и лежал, пока немцы не объявились? – удивился Абросимов.

– Притворился, что без сознания, – впервые улыбнулся Николай, отчего правый глаз совсем закрылся.

– Иди, красавчик, к своей жене, пусть она тебе свинцовую примочку поставит…

Но Михалев не уходил, нерешительно топтался перед высоченным Абросимовым.

– Дай ты мне, Андрей Иваныч, ременные вожжи али уздечку сыромятной кожи, – не поднимая на него глаз, попросил он.

– Гляди ты, грёб твою шлёп, – удивился старик. – Никак и вправду надумал свою толстомясую поучить?..

4

Сидя на корточках и глядя из-за орехового куста на девушку, пригорюнившуюся на камне возле небольшого лесного ручья, Иван Васильевич мучительно вспоминал фамилию художника, написавшего знаменитую картину «Аленушка». Он до войны видел ее в Русском музее. Можно было подумать, что живописец работал здесь – несчастная Аленушка из сказки так навеки и осталась в чащобе у лесного ручья. Прозрачный ручей во мху чуть слышно звенел, белые отмытые камни в нем светились, толстые сосны и ели близко подступили к берегу, изогнувшиеся ивы макали свои ветви в серебристую воду, бесшумно порхали средь кувшинок синие стрекозы. Поза девушки была невообразимо печальной, русоволосая голова склонена набок, голубые глаза бездумно смотрели на воду.

«Васнецов! – вспомнил художника Иван Васильевич. – А был я в музее с Вадиком…»

Они долго стояли перед этой картиной. В «Богатырях» Васнецова сын узнал своего дедушку – Андрея Ивановича Абросимова. Тыкал пальцем в Добрыню Никитича и громко утверждал, что он вылитый дедушка. В другой картине отыскал мужика в лаптях, который напомнил ему Тимаша… Фантазии у мальчика хоть отбавляй!

При воспоминании о сыне тоскливо сжалось сердце: как он там, в оккупированной Андреевке? Только узнай немцы, что дядя его и дед связаны с партизанами, конец мальчишке. Покидая партизан, Иван Васильевич наказывал Дмитрию Андреевичу: чуть что – немедленно взять Павла и Вадима в отряд и при первой возможности переправить в тыл, а там он, Кузнецов, о них позаботится.