Андреевский кавалер - Козлов Вильям Федорович - Страница 74

74

– Ни Лехе Офицерову, ни твоему шурину Митрию я не прощу тюряги, – негромко говорил Леонид.

– Можно подумать, что они на тебя с ножом напали, – усмехнулся Семен.

– Да и не только в них дело… Не нравится мне эта нищенская жизнь, Сеня. Уж на что в фильмах стараются все показать красиво, к примеру «Волга-Волга», «Трактористы», «Светлый путь», а что красивого? Копошатся что-то, борются за какие-то светлые идеалы, а где они? В чем выражаются?

– Гляжу, ты стал большой любитель кино…

– А что? Кино, если его с толком смотреть, на многое глаза открывает. Возьмем, к примеру, заграничные фильмы… Мэри Пикфорд, Дуглас Фербенкс. Какая там жизнь, а? Купаются в роскоши, все у них есть. Даже чаплинские придурки живут себе и радуются: нынче бедняк – завтра миллионщик! Была бы голова на плечах. Умеют деньги делать, умеют их и проживать… Разъезжают на автомобилях, живут в хоромах, жрут в ресторанах…

– Жрут-то и в золоте купаются миллионеры, – вставил Семен. – А бедняки зубами щелкают да на бирже труда околачиваются.

– Кто с головой, тот не пропадет…

– Мне наша жизнь нравится, – сказал Семен. – Дома все есть, ребятишки растут, люди уважают, начальство ценит.

– И все? – насмешливо посмотрел на него Леонид.

– Разве этого мало?

– Мне мало, – жестко сказал Леонид.

– Тогда вспомни, как мы с тобой с подносами наперегонки бегали, обслуживали пьянчуг, а сейчас ты – бригадир!

– Туфта все это!

– Туфта?

– Гляжу, тебя там, в Комсомольске-на-Амуре крепко обработали! – Леонид насмешливо посмотрел на брата. – В партию еще не вступил?

– Может, вступлю.

– Видно, нам теперь не понять друг друга, – заметил Леонид.

– Нет у меня злости на Советскую власть, – сказал Семен. – Что она у нас отобрала? Трактир «Милости просю»? А что дала? Да все, Леня! Я чувствую, что занимаюсь своим, понимаешь, своим делом: строю заводы, дома, жизнь строю. Дай мне сейчас десять трактиров и всю эту «красивую жизнь», которую ты увидел в кино, – мне все это даром не надо.

– Как сказать, – многозначительно заметил Леонид, но Семен не обратил внимания на его тон.

– Старое не вернется, Леня…

– Ну и живи, как крот в норе, ничего ты вокруг не видишь, потому что на глазах у тебя шоры. А я то думал, мы с тобой, как прежде…

– Что прежде-то? – вскинулся брат. – Беготня с подносами: «Пожалте!», «Мерси!», «Чего желаете?» Споры с пьяными, танцульки в клубе? Ну еще драки?

– Я о другом…

– Выбрось ты свою обиду, – посоветовал Семен. – Не доведет это до добра.

– Не ты ли уж меня продашь, браток?

– Дурак ты, Леня, – в сердцах сказал Семен.

Летучая мышь прошмыгнула над самой головой. Маневровый на станции тоненько свистнул, скрежетнул колесами и куда-то в ночь покатил. Красные искры заискрились над крышей вокзала. Невидимый дым из паровозной трубы заслонил звезды. Кузнечики умолкли на миг, затем с новой силой застрекотали. Неожиданно совсем близко, за изгородью, послышалось:

Собираю, собираюВасильковые цветы.Я тебя не забываю,Не забудь меня и ты.

Чистый девичий голос оборвался, всхлипнула гармошка, ломкий юношеский басок затянул:

Крутится, вертится шар голубой.Крутится, вертится над головой,Крутится, вертится, хочет упасть.Кавалер барышню хочет украсть…

Леонид встал, головой зацепил за ветку яблони, в сердцах хрипло выкрикнул:

– Мустафа дорогу строил, а Жиган по ней ходил… Мустафа по ней поехал, а Жиган его убил…

– Вы что это, братки, загуляли? – Голос Варвары донесся из темноты. – Мы же рано утром за грибами собирались, Сеня! А ну-ка быстренько спать!

– Ишь, командир в юбке!.. – усмехнулся Леонид.

– Что было, то быльем поросло, – сказал Семен, зевая. – Ворчишь, ворчишь, как старый дед…

– Оторвался ты от нас, браток! Вон куда тебя нелегкая занесла, еще подальше, чем меня твой родственничек Митя упрятал!

– И чего ты такой злой? – вздохнул Семен.

– Зато ты очень уж стал добрый… Я тоже в дальних краях… пожил и людей разных повидал.

– Преступников, Леня, – перебил брат.

– А уж об этом ты лучше помалкивай, – зло уронил Леонид. – Ты этого народа не знаешь.

– Знаю, браток, – усмехнулся Семен. – Видал и этих… Есть такие, которые думают, как ты, а много и других, порвавших с прежним навсегда.

– Может случиться так, что ты еще попросишь защиты у меня…

– Ты это о чем? – насторожился Семен.

– Жизня, она такая непонятная штука, – туманно обронил Леонид. – Один бог знает, каким она к людям боком повернется…

– Что-то я не понимаю тебя.

– Жаль, что пути у нас наметились разные… – сказал Леонид и, повернувшись к брату спиной, затянул: – Мустафа дорогу строил, а Жиган по ней ходил…

Он вышел за калитку, притворил ее и зашагал по дороге. Семен проводил брата задумчивым взглядом, собрал посуду на деревянный поднос. Улыбнувшись, ловко заскользил меж грядок, держа поднос на вытянутых руках, но у самого крыльца зацепился за куст крыжовника и все вывернул на траву.

В черном проеме двери появилась Варвара в длинной ночной рубашке.

– Не получится уже… – рассмеялся Семен. – Отвыкли руки-то держать поднос.

– О чем вы с Леней-то толковали?

– Помнишь, в гражданскую? – посерьезнев, сказал Семен. – Сын на отца, брат на брата…

– И охота ему из пустого в порожнее переливать, – зевнула Варя.

У перекрестка Леонид свернул на соседнюю улицу. Длинные изломанные тени от телеграфных столбов косо перечеркнули тропинку. Не разжимая губ, он глухо напевал себе под нос: «Мустафа по ней поехал, а Жиган его убил…» Поравнявшись со знакомым домом, воровато оглянулся и привычным движением изнутри отодвинул железную задвижку. Только поднял руку к окну, чтобы постучать, как с крыльца послышался спокойный голос Николая Михалева:

– Ежели за яблоками, так они еще не поспели…

– Караулишь? – вышел из тени Леонид.

– С волками жить – по-волчьи выть, – уронил Николай.

На перилах крыльца тускло блеснули стволы ружья. Смутная неподвижная фигура Михалева вырисовывалась на фоне светлой двери. В руке чуть заметно тлела цигарка.

– Неужто из-за бабы в человека из обоих стволов шарахнешь? – усмехнулся Леонид.

– Иной человек хуже зверя лютого, – сказал Михалев. Он по-прежнему был неподвижен, только рука с розовым огоньком описывала полукружья, замирая у рта.

– Когда же ты спишь, Николай?

– А это уж не твоя забота, – буркнул тот.

– Слышал такую песенку: «Мустафа дорогу строил, а Жиган по ней ходил…»?

– Я воровские песни не запоминал, – глухо перебил Михалев. – Послушай, Жиган, ты лучше забудь сюда дорогу, чесану волчьей дробью – кишок не соберешь.

– Не будь фраером, Коля, нет такой бабы на свете, из-за которой стоило бы жизнью рисковать.

– Ты запомни, что я сказал.

– Послушай ты, чучело, давай бабами махнемся, а? – со смехом предложил Леонид. – Неужто тебе Любка не надоела? Бери мою Ритку, а я…

– Давай-давай, вали отсюда, уголовник! – Темная фигура на крыльце пошевелилась, придвинула ружье к себе.

– Бывай, Коля, – ласково, однако с угрозой в голосе сказал Леонид. Он вышел за калитку, повернул злое лицо к хозяину дома: – Скучно что-то, Михалев! Пальнул бы из своего дрянного штуцера хоть в небо?..

Громко рассмеялся и провалился в тень от забора со свешивающимися через жердины яблоневыми ветками.

2

В субботу вечером после бани повесился в сарае начальник станции Сидор Савельевич Веревкин. За день до этого он сильно поссорился с женой; вернувшись из бани, выпил один поллитровку «Московской» и, захватив пеньковую веревку и кусок мыла, отправился в дровяной сарай. И надо же такому случиться: как раз в это время Ваня Широков копал в огороде начальника станции червей для рыбалки. Услышав мычание и хрип, парнишка заглянул в пыльное, треснутое посередине окно, не раздумывая вышиб ногой раму – дверь в сарай начальник станции предусмотрительно запер изнутри – и, вскочив на поленницу, перерезал перочинным ножом туго натянутую веревку. Удавленник с выпученными, побелевшими глазами мешком шмякнулся на опилки. Мальчик ослабил на побагровевшей шее веревку и кинулся вон из сарая.