Андреевский кавалер - Козлов Вильям Федорович - Страница 89

К самолету приблизился с багром в руках милиционер Прокофьев.

– Сгорит бедняга, и, как звали, не узнаем, – сказал он, с опаской приближаясь к охваченной огнем кабине.

Зацепил багром за кожаную куртку обгоревшего летчика и после нескольких безуспешных попыток наконец выволок тела наружу. Планшет с выжженной серединой оторвался от ремня и скрылся в огне. Оля отвернулась и громко заплакала, брат Миша взял ее за руку и отвел к дороге, там стояла привязанная к тонкой сосенке лошадь возчика молока Чибисова. Сам он вместе со всеми был у самолета. На телеге – два бидона с молоком и зеленый вещевой мешок.

– Никто тебя сюда, плаксу, не звал, – выговаривал брат. – Сидела бы себе на хуторе.

– Он ведь только недавно был живой… – всхлипывала девочка, маленький нос ее покраснел и распух, в кулаке она зажала мокрый скомканный платочек с вышивкой. Увидев, как Прокофьев и Чибисов несут к телеге на двух скрещенных палках то, что осталось от обгоревшего летчика, Оля, закрыв лицо ладонями, кинулась прочь.

Домой возвращались втроем: Вадим, Иван Широков и бледный Миша Супронович. За клубом подымался в ясное небо тощий синеватый дымок, звучно похлопывали взрывающиеся патроны.

– Прокофьев вытащил документы из кармана куртки, – сказал Иван. – Комсомольский билет обгорел – фамилию не разобрать.

– Я видел, они трое налетели на одного, – сказал Миша, – А он не отступил, принял бой.

– У-у, гады! – погрозил небу кулаком Вадим. Высоко, появляясь и исчезая в легких перистых облаках, над ними прошли «юнкерсы».

– Опять полетели Климово бомбить, – сказал Иван. – Дед говорил, что фугаска попала в кино, почти всех там поубивало, а кино знай себе крутится…

– В немецких самолетах часы вставлены со светящимся циферблатом, – вспомнил Миша. – Вот бы такие раздобыть!

– В Климове их наши зенитки сбивают, – заметил Вадим. – Говорят, за хутором Березовым подбитый «юнкерс» упал… Чего же ты часы не снял?

– Я не видел, – сказал Миша. – Мы ж утром к вам с мамкой уехали. Теперь зерно мелют в Березовом для пекарни, каждый день к нам машины ездят.

– А у нас тут «юнкерсы» редкую ночь не тревожат, – сказал Иван. – Мало кто теперь дома ночует – все больше в лесу, в землянках.

– Поймали хоть одного шпиона? – спросил Миша.

– Приходько с последним вазовским эшелоном уехал, – ответил Вадим. – Вчера ночью стреляли на двадцать шестом километре. Диверсант ракеты пускал. Военные, что ночевали в нашем доме, схватили автоматы – и в лес. Только никого не нашли.

– Немец три бомбы на станцию сбросил, но в воинский состав так и не попал, – сказал Иван. – Потом, правда, еще прилетели, но эшелон уже ушел.

– Кто же это ракеты пускает? – задумчиво сказал Вадим. – Очень уж хорошо наши места знает: на базу сигналил, на аэродром, на станцию… И умеет, сволочь, прятаться!

– Может, тут их много окопалось? – предположил Миша. – Фронт близко, их с парашютов ночью сбрасывают…

– Я думаю, кто-то местный, – сказал Вадим. – Днем ходит, вынюхивает, а ночью из ракетницы палит.

– Дед Тимаш? – будто бы про себя негромко произнес Миша.

– Скажи еще – бабка Сова! – усмехнулся Иван. – Тимаша самого чуть бомбой не разорвало. Что же он, для себя фашистам сигналил?

– Я слышал от одного бойца, он их фрицами и Гансами называет, – сказал Миша. – А они нас всех – Иванами.

– На Ивановых да Иванах вся Россия держится, – солидно заметил Иван Широков. – Твой родной батька так говорил, – он взглянул на Вадима, – Иван Васильевич Кузнецов. Где он сейчас?

– Не знаю, – насупился Вадим.

– Воюют, – подал голос Миша. – И батька, и отчим. Теперь все воюют. Мой батя поправится – и тоже на фронт.

– Раздобыть бы где-нибудь пистолет, – вздохнул Вадим. – Мы бы тогда выследили диверсанта. «Юнкерсы» прилетают в одиннадцать утра, а вечером после девяти. Нет эшелонов на станции, они летят на Климово, там всегда стоят составы. Я же говорю – местный им сигналит! Вот бы его выследить!

– Выследим, а дальше? – усмехнулся Иван. – Дяденька, сдавайся в плен, а то мы в тебя из пальца пук-пук!

– Взять разве ружье у деда? – обвел взглядом ребят Вадим. – Прибьет. У него рука тяжелая…

– В школе есть две винтовки! – вспомнил Иван. – Мы на военном деле стреляли из них. Они в учительской, в шкафу.

– Поищем пистолет, а не найдем – забираем обе винтовки… – Вадим посмотрел на приятеля. – Из них, правда, наверное, мой прапрадедушка еще в турок стрелял.

– Кругом война, с неба самолеты вон падают, а мы до сих пор оружия не раздобыли, – с досадой вырвалось у Миши.

– Бомбы с неба падают, это верно, – усмехнулся Вадим. – А чтобы пистолеты и автоматы – я этого не видел. Лопухи – вот кто мы. Захотели бы, давно раздобыли.

– Как? – вставил Иван.

– А ты пошевели мозгами, – ответил Вадим.

– Я ушами умею, – буркнул тот.

– Сбор вечером в девять у водонапорной башни, – скомандовал Вадим. Опять так получилось, что старшинство само собой перешло к нему. – Ты, Ваня, возьми винтовку, патроны и спрячь в лесу за клубом.

– Мамка велела после пяти быть дома, – вспомнил Миша. – Мы пойдем на хутор.

– Вали! – презрительно отмахнулся от него Вадим. – Никто тебя, маменькиного сынка, не держит.

– Тебе хорошо – ты один, – сказал Миша.

– Война идет, – блеснул на него сердитыми глазами Вадим. – Ты вдумайся в это слово: вой-на. При чем тут мамка, хутор? Если мы задержим диверсанта, тебе могут медаль за отвагу дать!

– Держи карман шире! – заметил Иван. – За медаль надо оё-ёй как потрудиться.

– Надо следить за небом, – предложил Миша. – Упадет «юнкерс» – бегом туда…

– Соображаешь, – сказал Вадим.

– И у диверсантов есть пистолеты… – заметил Иван.

– Поймаем гада! – сказал Вадим. – И пусть его, фашиста проклятого, расстреляют у амбулатории, куда после бомбежки убитых и раненых приносят!

– Ты бы мог? – покосился на него Миша.

– Рука бы не дрогнула, – твердо ответил Вадим.

Глава двадцать третья

1

Стоит ли рисковать, Иван Васильевич? – выслушав Кузнецова, возразил примкнувший к отряду старший лейтенант Чернышев, – До наших рукой подать, обидно будет, если попадемся в лапы врага.

Кузнецов обвел взглядом лица бойцов. Лишь тринадцать человек вместе с ним вышли к линии фронта. Чертова дюжина. Все были в красноармейской форме. Шесть командиров, один сержант и шесть рядовых. После него, Кузнецова, самый старший – Чернышев, ему тридцать пять. Каждое утро он доставал опасную бритву, правил ее на ремне и без мыла и горячей воды со скрежетом сдирал со щек и подбородка жесткую щетину. На такое больше никто не отваживался, даже Иван Васильевич. Потому все остальные заросли многодневной щетиной.

– Сержант Орехов, доложите обстановку, – приказал Кузнецов.

Петя рассказал, что в деревушке, которая от их лагеря в шести километрах, остановился на ночлег небольшой немецкий отряд, – он сам видел, как высокий офицер с денщиком облюбовали дом с верандой, обвитой плющом. Солдаты затащили туда из легковой машины вещи, картонные коробки. Крытые брезентом три грузовика расположились неподалеку под огромными липами. Солдаты открыли стрельбу из автоматов по курам и уткам. Ни орудий, ни танков он не заметил. У дома, где расположился офицер – звание Пете неизвестно, – встала, очевидно, радиостанция. На крыше зеленого фургона – антенны. Всего в деревне остановилось самое большее пятьдесят солдат. Кроме автоматов он заметил несколько мотоциклов и один броневик.

– К своим лучше всего прийти отсюда с подарком, – сказал Иван Васильевич. – Судя по всему офицер – штабная птица! Хорошо бы его взять живым с документами.

– Местных мало осталось в деревне, – продолжал Орехов. – От силы человек двадцать. Несколько домов разрушено, по-видимому, тут недавно шел бой, вот многие жители и ушли из деревни.

Бойцы и командиры расселись вокруг Кузнецова – кто на чем. Совещание происходило в неглубоком, поросшем орешником овраге, за которым простиралось зеленое овсяное поле. Дико выглядели на нем рваные черные воронки от снарядов. Там, где прошли машины, остались неровные мятые полосы. Кое-где овес поднялся, распрямился; несмотря на близость фронта, над полем звенели в лучах заходящего солнца жаворонки. На горизонте смутно клубились облака – предвестники грозы. Лес узким клином врезался в овраг. Это не был чистый бор – березы, осины, ольха перемежались с редкими соснами и елями. Снаряды оставили свои следы и здесь: неглубокие воронки, расщепленные стволы, шапки заброшенного взрывной волной мха на ветвях. Чернышев свернул козью ножку и пустил по кругу – бойцы жадно и глубоко затягивались раз-другой и передавали цигарку дальше. Последнюю пачку махорки запасливый старший лейтенант растянул на три дня.