Солнце на стене - Козлов Вильям Федорович - Страница 34

Через несколько минут я заторможу у дома Марины. Она, конечно, спит. Анна Аркадьевна все еще в Москве. В гостях у старшего сына. Что ж, теща у меня будет не первый сорт, но с этим придется примириться. И мне, и ей.

Глядя на полосатый шлагбаум, лениво разлегшийся над дорогой, я представил себе такую картину: взлетев на лестничную площадку, я прикладываю палец к черной кнопке звонка.

«Андрей? Наконец-то!..»

Она розовая ото сна, волосы распущены по плечам.

«Здравствуй, Марина!»

«Я сейчас приготовлю ванну…»

«К черту ванну! Когда открывается загс?»

«Загс?»

«В девять утра или в десять (черт его знает, когда загс открывается!) мы вступаем в законный брак… С сегодняшнего дня будем строить образцовую советскую семью! Как ты думаешь, сколько у нас будет детей? Двое? Трое?.. Или лучше пятеро?!»

«Я по тебе так соскучилась…»

Я нажимаю на черную кнопку. В прихожей приглушенно дребезжит звонок. Уже совсем рассвело, но на лестничной площадке в матовом колпаке ярко горит электрическая лампочка. За обитой коричневым дерматином дверью тишина. Крепко спит моя Марина! Я снова и снова нажимаю кнопку. В другой руке у меня подснежники. На них еще не высохла роса. Один цветок сломался.

Скрипнул паркет или пружины дивана, на котором она спит. Я отпускаю кнопку и жду. Но в квартире снова тишина. Наверное, одевается. Я жду. Минуту, другую. Мертвая тишина. Что за чертовщина! Я давлю податливую кнопку. Один длинный непрекращающийся звонок.

Явственный шорох у двери (наконец-то!) — и голос Марины:

— Мама, это ты?

— Марина! — негромко говорю я.

Нас отделяет друг от друга дверь. Несколько десятков миллиметров прессованного картона. С шорохом поворачивается в замке ключ, я нетерпеливо тяну ручку на себя, мои губы помимо воли складываются в радостную улыбку. Только сейчас я понял, как сильно соскучился по Марине…

— Я удрал… — говорю я. — К тебе… Вот примчался!

Она стоит на пороге, загородив вход. На ней шерстяная кофточка, наспех надетая поверх длинной ночной рубашки. Что с ней такое? Глаза у Марины огромные, и в них страх. Щеки бледные, как эта дверь, выкрашенная белилами.

— Пусти же, — говорю я.

Но она, не двигаясь, стоит на пороге.

— Нет, — говорит она. — Тебе нельзя… Уходи!

Я начинаю что-то соображать. Грубо отстраняю ее и вхожу в комнату. У окна стоит Глеб Кащеев, мой старый друг. Он в одних трусах. Черная шевелюра растрепана, на носу очки. Огромный волосатый мужчина в маленьких красных домашних туфлях, в которых помещаются лишь его пальцы. Эти шлепанцы принадлежат Анне Аркадьевне. Несколько раз я их надевал в ее отсутствие… Глеб съеживается и хлопает бесстыжими глазами.

— Мы тут к тебе в деревню собрались… — говорит он, переступая с ноги на ногу. Одна красная тапка падает. Глеб нащупывает ее и всовывает ногу. Пятки у него толстые и серые. В черных всклокоченных волосах колышется маленькое пуховое перо. По комнате гуляет сквозняк. Я вижу, как шевелятся портьеры… Моя рука с подснежниками сиротливо висит вдоль туловища. И эти голубые подснежники кажутся такими ненужными, что мне становится стыдно. Я прячу руку за спину.

— Можешь ударить меня, — говорит Глеб.

Тапка опять соскочила. И он елозит ногой по блестящему паркету, отыскивая ее. Я чувствую, что вот сейчас действительно изо всей силы ударю его в толстое лицо. Но в правой руке подснежники…

— Хочешь выпить? — спрашивает Глеб. Он все еще шарит по полу толстой, как у слона, ногой. Нащупывает этот идиотский шлепанец. — Мы, старик, понимаешь, с Мариной Сергеевной…

— Понимаю, — говорю я. И озираюсь: где же Марина? Ее нет в прихожей. А дверь отворена. Для меня. Дескать, можешь уйти. Из ванной комнаты снизу пробивается полоска света. Марина там. Закрылась в ванной.

Я пинком отшвыриваю красную тапку и выхожу на лестничную площадку. Из глубины комнаты доносится голос Глеба:

— Мы ведь мужчины, старик… И потом, ты сам виноват: как ты к ней относился?

— Ты учти мой горький опыт, — говорю я.

У меня уже нет злости. Одна смертельная усталость. Я слышу, как всхлипывает в ванной Марина. Никто не выходит закрыть за мной дверь. Я с силой захлопываю ее. Розовый кусочек штукатурки падает на зеленый резиновый коврик. Я спускаюсь по такой знакомой лестнице. Я знаю, что спускаюсь по этой лестнице в последний раз. У подъезда стоит пыльный грузовик. Слышно, как в радиаторе булькает вода. Еще бы, такой длинный путь… Шуруп, скорчившись, сладко спит на сиденье.

Я совсем забыл про цветы. Разжимаю руку: на горячей ладони пушистые розовые стебли и смятые голубые лепестки. Растерзанные подснежники падают на тротуар. Ветер подхватывает их и гонит по чистому асфальту.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЖУРАВЛЬ В НЕБЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В семь вечера приехал Игорь Овчинников. Он был чем-то расстроен. Пришел, молча уселся на стул и закурил.

— Что у тебя новенького? — спросил я. — Кого убили, зарезали?

— Я убил, — мрачно сказал Игорь.

— Полиция ищет убийцу со скальпелем… Приметы: рост два метра, глаза серые с металлическим блеском… Расскажи, кого ты отправил на тот свет? — заинтересовался Сашка Шуруп. Он любил всякие сенсации. Особенно если это касалось нападений, убийств, катастроф.

— Сразу наповал, — сказал Игорь. — Даже не дрогнула.

— Собаку? — спросил я.

— Кошку, — сказал Игорь. — Почти напротив вашего дома. И главное, черная.

Игорь — человек суеверный. Это я заметил, еще когда мы в одной команде играли. У нас как-то в понедельник были ответственные соревнования, так Игорь уговаривал перенести на другой день. Тем более что понедельник был тринадцатого числа. Его, конечно, на смех подняли. Но встречу мы тогда все-таки проиграли.

Сашка лежал на койке и читал. Венька что-то высчитывал на логарифмической линейке. Он наконец закончил свой проект и теперь делал окончательные расчеты. Я удивлялся его упорству и завидовал. У меня скоро экзамены, я тоже каждый день с утра занимаюсь, но к вечеру уже не могу себя заставить сесть за учебники. А Венька приходил с работы и, загородив настольную лампу газетой, до глубокой ночи чертил и высчитывал. Он даже осунулся. Нос стал еще длиннее, а пиджак болтался на плечах.

— Собирайтесь, мальчики, — сказал Игорь, — а то магазин скоро закроют и мы останемся без стульев.

— Какие еще стулья? — удивился я.

— А сидеть на чем?

— Вечер загадок, — сказал я.

Игорь полез в карман и достал ключи.

— Однокомнатную квартиру получил… Позавчера.

— И сидит молчит! — воскликнул Венька, засовывая линейку в чехол.

— Это дело надо обмыть, — оживился Сашка.

— Я за вами и приехал…

— И сидит молчит! — сказал Венька.

Игорь поднялся со стула.

— Захватите стаканы, вилки… У меня ничего нет.

— Поздравляю, — сказал я. — Вот это новость!

— Шпроты взять? — спросил Сашка. Он уже запихивал в дерматиновую сумку ножи, вилки, стаканы.

— Ну их к черту, твои шпроты, — сказал Венька.

— Заелись, буржуи! — усмехнулся Сашка и одну банку все-таки положил в сумку.

Игорь протянул мне ключи от машины.

— Садись лучше ты за руль… — сказал он.

Мы сидим за столом на новых желтых стульях. В квартире пахнет обойным клеем и масляной краской. На белом паркете строители оставили свои следы. Окна распахнуты, и мы слышим уличный шум. На подоконнике Венькин портативный магнитофон. Играет джаз. Венька притопывает и стучит вилкой по столу, у него хорошее настроение, и ему хочется танцевать.

Я понимаю Веньку, — свалить с плеч такую огромную работу! На днях он отнесет проект главному инженеру. При Веньке я стеснялся совать нос в его проект, но, когда он уходил, разворачивал большой лист и с удовольствием рассматривал. На бумаге возникали очертания новых цехов, подсобных помещений, поточные линии станков, новое оборудование…