Солнце на стене - Козлов Вильям Федорович - Страница 53

— Единственный путь, ведущий к знанию, — это деятельность… Так-то, старик!

Он привез из Москвы кипу толстых книг про кино и теперь с увлечением читал. Даже вопросов стал меньше задавать. Иногда подходил к зеркалу, пристально вглядывался в свое лицо, потом начинал корчить рожи и хохотать ни с того ни с сего.

Сашка сидел за столом спиной ко мне и строчил письмо. Он не любил писать письма, это было для него сущее мучение. А вот стихи сочинял. И довольно быстро. У него в чемодане хранится толстый голубой блокнот, заполненный стихами. Свои стихи Сашка не читает вслух никому и не показывает. Меня однажды разобрало любопытство, и я потихоньку взял этот голубой блокнот и прочел все стихи. Сашка писал про наш город, про своего деда, про девушку с толстой, как корабельный канат, косой. И еще про дождь, снег, солнце. Стихи были довольно складные, с настроением. Напрасно Сашка стесняется их читать знакомым. В кафе поэтов я слушал стихи куда слабее. И юнцы, которые гордо называли себя поэтами, читали с апломбом и очень удивлялись, когда после выступления не было аплодисментов.

Письмо Сашка пишет старательно, он весь поглощен этим делом. Лоб наморщен, голубые глаза иногда отрываются от листа бумаги и поднимаются к потолку. А самопишущая ручка прячется в Сашкины русые кудри.

— Если письмо деду, — говорю я, — передай от меня привет.

Дед у Сашки симпатичный. Ему давно за семьдесят, а рассуждает на разные темы как молодой, современный человек. И спорщик заядлый. С Сашкиным дедом не соскучишься.

— Помолчи, старик, — говорит Сашка.

Я беру книжку и ложусь на койку, а ноги пристраиваю на стуле. Книжка называется «Ни дня без строчки».

— Послушай, старик, — говорит Сашка, — а что, если я все брошу и уеду в Москву?

— Мне скучно будет, — отвечаю я.

— Старик, я серьезно.

Уж к кому это словечко «старик» привяжется, тот каркает его без передышки. И вот беда — прилипает не только к дуракам, но и к умным. Одно время Кащеев щеголял им. А теперь вот выслушивай от Сашки.

— А что ты будешь делать в столице, старик? — спрашиваю я.

Сашка подозрительно смотрит на меня, потом старательно лижет край конверта.

— Надоело мне тут, старик, — говорит он.

— А как ты насчет Парижа, старик?

— Старик, при чем Париж?

— Старик, — говорю я, — при чем тут старик?

— Какой старик?

— Если ты еще раз назовешь меня стариком, — говорю я, — трахну этой пиалой по голове!

— Знаешь ли, старик…

Я с самым решительным видом поднимаюсь с койки и беру пиалу. Он смотрит на меня своими лучезарными глазами и прикрывает ладонью конверт.

— Чего ты взбеленился? — спрашивает он.

— Саша, дорогой, — говорю я, — выброси это примитивное словечко на помойку… Ведь ты же поэт!

Сашка недоверчиво смотрит на меня и улыбается. Он польщен.

— Нормальное слово, — говорит он.

— И других так не называй, ладно?

Сашка еще шире улыбается и говорит:

— Оно мне, по правде говоря, и самому не очень нравится.

— Значит, смерть «старику»?

— Договорились, старик, — отвечает Сашка.

Я делаю зверское лицо и замахиваюсь. Сашка наклоняет голову и хохочет.

— В последний раз… — сквозь смех говорит он. — Честное слово, старик…

Я тоже смеюсь. С Шурупом невозможно быть серьезным. Взгляд мой натыкается на конверт, который лежит на столе. Машинально читаю адрес: Москва, Цветной бульвар… Семеновой Л. Н.

Вот почему Сашку потянуло в Москву.

— Это был прекрасный сон, — говорит Сашка. — Ее звать Мила… Она студентка. Познакомились на студии. Это такая девушка, Андрей! Она тоже снималась в массовке.

— Ты же говорил, тебе роль дали?

— Сначала я снимался в массовке… Режиссер, когда увидел меня, глаза вытаращил. «Это же фактура, товарищи, — завопил он, — а вы его на задний план ставите». А потом попробовал на роль и сразу стал снимать меня… Не веришь? Выйдет фильм — увидишь… И Милу увидишь. Ее тоже снимали крупным планом.

— А Иванна как же? — спрашиваю я.

— Иванна? — У Сашки изумленные глаза. — При чем тут Иванна?

— Так уж и ни при чем?

— Мы даже с ней не целовались, — говорит Сашка. — Ни разу.

— Ну тогда все в порядке.

Сашка подозрительно смотрит мне в глаза.

— Говори, говори…

— Тут один хороший парень за ней ухаживает.

— Кто?

— Ты его все равно не знаешь.

— Игорь? — спрашивает Сашка.

Я молчу. Шуруп вскакивает со стула и быстро ходит по комнате. Я искоса наблюдаю за ним.

— Где мой роскошный жилет? — спрашивает он.

Замшевый жилет, подаренный кинорежиссером, висит на спинке стула. Сашка важно надевает его, бросает взгляд в зеркало.

— Надо к скорому успеть, — говорит он. — Опущу в почтовый вагон. Быстрее дойдет.

— Сбегай в аэропорт, — говорю я. — Самолетом еще быстрее.

— Женщины, женщины… — трагически вздохнув и не позабыв посмотреть на себя в зеркало, говорит Сашка. — Все вы одинаковы… Иванна еще в школе была влюблена в меня. Писала записки, что будет любить вечно…

— Опоздаешь к поезду, — говорю я.

— Нравится тебе мой жилет? — спрашивает Сашка.

— Умираю от зависти…

— Когда-нибудь дам поносить, — делает широкий жест Шуруп, хотя отлично знает, что его жилет сразу лопнет по швам, если я его напялю.

— Если бы Венька за ней ухлестывал, — серьезно говорит Сашка, — я бы не допустил…

— Что бы сделал?

— А Игорь, ладно… Не буду им мешать.

— Ты благородный человек, — говорю я. — Можно, ручку пожму?

— Если бы ты увидел Милу…

Что бы со мной случилось, если бы я увидел Милу, так и осталось неизвестным: Сашка вспомнил про поезд и пулей выскочил за дверь.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Мамонта назначили главным инженером. Это солидное повышение. Второй человек на заводе.

Кого пришлют к нам вместо него, мы пока не знали. Три дня работали без начальника, а на четвертый…

— Новый шеф переставляет в конторке мебель! — сообщил Матрос. Валька всегда был в курсе событий.

Немного погодя нормировщица пригласила к начальнику Карцева. Лешка вытер ветошью руки и, сутулясь, зашагал в конторку. Вернулся он не скоро. Лицо его было непроницаемым. Все так же молча принялся за работу.

— Ну и как? — спросил Матрос.

— Начальник как начальник, — сказал Лешка.

— Молодой? — спросил я.

— Ты его знаешь, — сказал Карцев.

Это меня заинтриговало.

— Как его фамилия?

— Узнаешь…

— Такого начальника, как Мамонт, нам больше не видать, — изрек Матрос.

Мы работали и с любопытством поглядывали на дверь конторки: не выйдет ли? Но он не спешил. У нового начальника всегда много дел. Документация, инвентаризация и все такое.

Наконец дверь открылась, и я увидел… Веньку Тихомирова! Карцев, заметив мое изумленное лицо, усмехнулся:

— Я же говорил, ты его знаешь…

Тихомиров был в коричневой куртке с накладными кармашками, в желтых сандалетах. Волосы аккуратно зачесаны. Вид чрезвычайно деловой и озабоченный. Перекинувшись несколькими словами с Карцевым, он повернулся к нам.

— Здравствуйте, товарищи, — сказал он. Этого ему показалось мало, и он, поколебавшись, каждому пожал руку. И мне тоже. Какая-то тень мелькнула в его коричневых глазах, или мне показалось? Широко улыбнувшись, Тихомиров спросил: — Как дела, Андрей?

Словно между нами и не пробегала черная кошка. Если он готов все забыть, то я и подавно.

Венька теперь мой непосредственный начальник, и я обязан ему подчиняться. На работе, конечно.

— Помаленьку, — ответил я.

— Будем вместе работать, — сказал он.

— Это замечательно, — сказал я и тоже радостно улыбнулся.

Ребята работали и помалкивали, но уши навострили.

— Мы тут как-то с Ремневым о тебе толковали… Очень хорошо отзывается.

— Спасибо, порадовал…

— За вашу бригаду я спокоен… Такие орлы!