Солнце на стене - Козлов Вильям Федорович - Страница 55

Сашка поднялся с койки и стал шуровать в своей тумбочке. Решил подзакусить. Любовные переживания не действовали на его аппетит. Он намазал маслом огромный кусок хлеба, круто посолил и, уписывая за обе щеки, спросил:

— Чего ты потерял в этом Бабине?

У меня слюнки потекли. Я соорудил такой же мощный бутерброд и запустил в него зубы. Некоторое время мы молча и сосредоточенно жевали. Потом Сашка сказал:

— К тебе Матрос приходил.

— Чего же ты молчал?

— Я забыл, — сказал Шуруп. — В последнее время такой рассеянный стал…

— Никто не жалуется на ум — все на память, — сказал я.

— Гениальные люди всегда были рассеянные.

— То гениальные, — сказал я. — А ты нажимай на сахар… Говорят, помогает.

Сашка посмотрел на меня, ухмыльнулся.

— На этом самом доме, где мы сейчас живем, будет висеть мемориальная доска с большими золотыми кнопками. И там будет сказано, что здесь жил и трудился народный артист…

И Шуруп небрежно протянул мне лист бумаги, на котором черным по белому было написано, что он приглашается киностудией «Мосфильм» на пробную съемку в заглавной роли.

— Я убит, — сказал я. — Не ешь сахар. Ты гений!

— Эта бумага пришла на имя директора завода. Завтра будет самолично со мной беседовать. Как ты думаешь, зачем?

— Хочет познакомиться с будущим народным…

— Я тоже так думаю, — сказал Сашка.

— Зачем тебе дожидаться, когда горисполком прикрепит на наш дом мемориальную доску? Скажи ребятам в механическом, они тебе смастерят из нержавеющей стали…

— Где ты был? — зашумел Матрос, распахнув дверь. — По всему городу разыскиваем тебя на такси…

Он был в новом синем костюме, в светлой рубахе в клеточку. Пиджак, будто панцирь, обтянул мощный Валькин торс, и, когда он двигал руками, материал подозрительно потрескивал.

— На свадьбу или на похороны? — спросил я.

Валька схватил меня за руку и потащил из комнаты. У подъезда стояла «Волга». Рядом с шофером сидел невозмутимый Уткин и слушал волнующий метроном счетчика.

— Поехали, — поздоровавшись со мной, сказал Аркадий.

— Хоть скажите — куда? — попросил я.

— Ты сиди, — мрачно уронил Матрос. Он через плечо Уткина посмотрел на счетчик и еще больше помрачнел.

— Вы решили угостить меня роскошным обедом и везете в ресторан? — спросил я.

— В ресторан! — хмыкнул Валька.

Уткин молча улыбался в свою черную бороду. Он тоже был сегодня нарядный и какой-то торжественный.

— Хватит дурака валять, куда мы едем? — спросил я. Их многозначительные рожи стали раздражать меня. И шофер попался на редкость молчаливый. Он держался шершавыми руками за гладкую баранку, будто это спасательный круг, а он утопающий. И хотя бы раз рот раскрыл.

— Сейчас направо, — сказал Уткин. — У дома с мезонином остановите, пожалуйста.

В этом доме и жил Аркадий. Я у него еще ни разу не был, хоть он и приглашал. Всегда неохотно хожу в незнакомые дома. В чужом доме чувствую себя, как в новом костюме: что-то топорщится, где-то жмет…

Уткин привел нас в большую светлую комнату с балконом. Спал он на раскладушке, застланной красивым пледом в крупную клетку. На стенах развешаны холсты, на длинных верстаках стояли законченные и незаконченные скульптуры. Пустоглазые головы отливали мертвенной синевой. Обнаженная некрасивая женщина с большим животом и отвислой грудью стыдливо улыбалась, стесняясь своего уродства. Посредине комнаты на подставке возвышался какой-то солидный монумент, укутанный серым холстом.

К нему-то и подвел нас Уткин. Матрос искоса взглянул на меня и громко вздохнул. Стоя перед закутанной в холст скульптурой, я понял, почему не приходил сюда, когда Уткин приглашал. Еще не видя скульптуры, я уже испытываю волнение: а вдруг не понравится? Врать я не умею, а кому приятно, когда ругают твою работу? Когда ты на выставке, никто не ждет от тебя рецензий. Ходи, смотри, радуйся, возмущайся — это твое право. А тут другое дело. Ты приглашен, тебе оказали доверие, от тебя ждут, чтобы ты высказался.

— Показывай, ради бога! — сказал Матрос. Ему не терпелось взглянуть на себя, парня даже пот прошиб.

Уткин задумчиво посмотрел куда-то выше моего плеча. Глаза у него чистые и спокойные. И я понял, что ему можно говорить что угодно. Этот маленький, но крепкий парень с бородой все уже испытал: и яростные споры, и крупные неудачи, и настоящий успех.

Уткин небрежно стащил холст и отошел в сторону, давая нам возможность обозреть скульптуру со всех сторон. Он не стал ничего говорить, пояснять, спрашивать. Впрочем, этого и не требовалось: скульптура говорила сама за себя…

Я Вальку Матроса знаю несколько лет, бок о бок работал с ним больше года в одном цехе, но я, оказывается, совсем не знал его. Не знал, что Валька — душа нараспашку, что он настоящий русский богатырь, который не кичится своей силой, что у него хорошая мужицкая смекалка и юмор. Не знал, что Валька этой мощной грудью способен, как Александр Матросов, закрыть амбразуру вражеского дзота… Все лучшее, что было в Вальке, Уткин увидел своими цепкими светлыми глазами.

Матрос что-то сказал или спросил, но я отмахнулся. Я ходил вокруг скульптуры и все больше любил Уткина. В том, что он действительно талантливый скульптор, я больше не сомневался. Впрочем, об этом он мне и сам сообщил, но, как всегда в таких случаях, всерьез не принимаешь подобные заявления…

И уже потом, гораздо позже, читая статьи искусствоведов о работах молодого скульптора Аркадия Уткина и видя на журнальных вкладках голову Вальки Матроса, я испытывал гордость от того, что первым увидел законченный бюст.

Я, конечно, высказал свое восхищение. Уткин молча выслушал, кивнул бородой, соглашаясь со мной… Он показал нам и другие работы: скульптуры из гипса, дерева, бронзы. Показал и холсты. Все они были натянуты на подрамники. По-моему, кистью Аркадий владел хуже, чем резцом. Многие работы были сделаны небрежно, в абстракционистской манере. Я не берусь судить их, потому что не понимаю такую живопись, она меня не трогает. А Матрос ставил подрамник и так и этак, а потом спрашивал, где верх и где низ. Уткин молча отбирал у него картины и поворачивал к стене.

В своей мастерской Аркадий был очень серьезным и молчаливым. Я удивлялся: как много он сделал! Оказывается, этот бородач — работяга.

Аркадий взял с подоконника свернутый в трубку лист и протянул мне. Оля… На пляже, в купальнике. Я сразу узнал ее, хотя рисунок углем был размашистый, а лица почти не видно. Я вспомнил тот солнечный день, когда мы лежали с Аркадием на желтом песке и пришла она, красивая и веселая…

— Не хочет позировать, — сказал Уткин.

Я заметил, что при кажущемся беспорядке в мастерской все находится на своих местах. И если он берет картину или скульптуру, то обязательно ставит на прежнее место.

— Не стыдно будет людям показать? — спросил Матрос, когда мы вышли на улицу. Уткин в это время закрывал мастерскую.

— Твоя дурная голова будет в Русском музее выставлена, — сказал я. — Ты умрешь, а она будет жить.

— По-моему, нос широкий и одно ухо больше другого…

— Какой нос? — возмутился я. — Ты лучше, Валька, помолчи… Не порти впечатление.

Когда подошел Уткин, настырный Матрос стал приставать к нему, чтобы он немного пообтесал нос или хотя бы одно ухо, которое больше другого.

— У Нефертити нет половины головы, а Венера Милосская вообще без рук, и это не мешает им быть великими произведениями искусства, — ответил Уткин. — А ты пристаешь со своим дурацким ухом.

— А нос? — не отступал Валька. — Это какая-то фуфлыга… Дора, как увидит, со смеху помрет…

— Ты лучше, Валька, помолчи, — посоветовал я.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Перед началом работы пришел Тихомиров вместе с худощавым парнем в синей спецовке.

— Новый член вашей бригады — Семен Биркин, — сказал Вениамин. — Прошу любить и жаловать.

Как же я сразу не узнал его? Это тот самый Сеня Биркин, который заграничными шмотками торговал! Правда, тогда он был в модных облегающих брюках и нейлоновой рубашке, а сейчас в скромной рабочей спецовке.