Солнце на стене - Козлов Вильям Федорович - Страница 59

— А чем ты занимаешься? — спросил Уткин.

— Мой скорбный труд не представляет никакого интереса для потомства…

— Я сейчас угадаю твою профессию, — сказал Аркадий. — Любая профессия накладывает на лицо человека свой отпечаток…

— Ну-ну, давай, — усмехнулся Игорь. — Кто же я, по-твоему?

— Преподаешь в сельхозинституте животноводство…

— Известный антрополог Герасимов по костям черепа воссоздает скульптурный портрет человека, который умер тысячу лет назад, — сказал я. — У него это получается гораздо лучше, чем у тебя.

— Инженер? — спросил Уткин.

— Не угадаешь, — сказал я.

— Кто же ты, доктор Зорге?

— Я вскрываю трупы, — сказал Игорь.

— Хватит разыгрывать, я серьезно.

— Андрей, чего он ко мне привязался? — сказал Игорь.

— Главный врач судебно-медицинской экспертизы, — торжественно представил я Игоря. — Патологоанатом… Можешь называть его Джек-потрошитель, конечно если он разрешит.

— Не разрешаю, — буркнул Игорь.

Уткин поверил. Я видел в зеркало: он стал с любопытством разглядывать Игоря, который сидел к нему спиной. Меня этот диалог развеселил. Люблю, когда люди знакомятся вот так.

— Ты любишь свою работу? — спросил Аркадий.

Игорь молча смотрел на дорогу, которая тянулась вдоль живописного лесного озера.

На середине озера — черная лодка с рыбаком.

— Англичане говорят: «Если ты не можешь делать то, что тебе нравится, то пусть тебе нравится то, что ты делаешь», — сказал Игорь.

— Хорошо сказано, — заметил Уткин.

Как-то Игорь признался, что ненавидит свою работу. Он бы предпочел, чтобы люди умирали естественной смертью и не нужно было их вскрывать. «Но ты тогда стал бы безработным», — в шутку сказал я. Игорь улыбнулся. Улыбается он как-то мягко, застенчиво. В такие минуты он бывает красивым: соломенные волосы живописно спускаются по обеим сторонам большого лба, в голубых глазах ум и доброта. Я люблю, когда Игорь улыбается. Он похож на простецкого деревенского парня, который только что пришел с сенокоса, поставил в угол мокрую от зеленого сока косу и, отерев со лба пот, попросил жбан холодного квасу… Игорь мне тогда ответил: «Я бы стал лечить коров, собак и птиц…» Он бы хотел стать доктором Айболитом!

Мы молча проехали несколько километров. Когда в машине трое молчат, это действует на нервы. По крайней мере водителю. Мне приятно сидеть за баранкой, если в кабине о чем-то спорят, что-то доказывают. Словно угадав мои мысли, Игорь начал разговор:

— На днях прочитал «Дневник» Жюля Ренара… И вот что меня поразило: Ренару было всего двадцать три года, а он уже был высокообразованным человеком, знал, что делает, был уверен в себе и тонко и едко высмеивал глупость, невежество, ханжество… А Гоголь, Белинский, Пушкин, Лермонтов? В двадцать пять лет они были образованнейшими и умнейшими людьми своего времени…

— И сейчас встречаются гениальные люди, — скромно заметил Уткин.

— На экзаменах в медицинском я принимал анатомию, — продолжал Игорь. — Девчонка-первокурсница отчитывала здоровенного парня, получившего двойку… «Тебе, Петя, восемнадцать лет, — говорила она, — а что ты знаешь? По-латыни не смог прочитать название болезни. Поступаешь в медицинский и не знаешь, сколько у человека ребер и для чего служит печень!»

— А сколько у человека ребер? — спросил я.

— Пересчитай, — посоветовал Аркадий.

— Система образования у нас несовершенна, — сказал Игорь. — Человек заканчивает институт, да что институт — аспирантуру, а иностранного языка толком не знает. В институт лезут на арапа, лишь бы попасть, а там хоть трава не расти. Знаете, как называют девиц, которые, закончив первый попавшийся институт, приезжают на производство? Столбик с глазками… А таких столбиков на фабриках и в конторах больше, чем вдоль этого шоссе…

— Столбик с глазками… — повторил Уткин.

— Уже несколько лет в печати идет дискуссия о проблемах высшего образования, а воз и ныне там, — продолжал Игорь. — Сейчас такая мода: затеять дискуссию, а меры пусть дядя принимает… Сколько великолепных статей в газетах и журналах! Сколько выступлений по радио! Спасайте лес, гибнет рыба, долой охоту… Под статьями подписываются депутаты, писатели, академики, а какой-нибудь местный туз посмеивается и знай себе рубит великолепный лес! Ему что — он план государственный выполняет… А того, что этим самым государству наносит непоправимый ущерб, он и в толк взять не может… Еще Платон сказал: «Государства только тогда будут счастливыми, когда цари станут философами или же философы — царями».

— Смотри, Платона читает, — сказал Уткин.

— Он вскрывает не только трупы, — сказал я, — но и недостатки…

— Может быть, я неправду говорю? — спросил Игорь.

— Говорить мы все умеем, — сказал я.

— Что изменилось после того, как ты убитого лося сдал в милицию? Ровным счетом ничего!

— Если каждый честный человек хотя бы одного жулика или негодяя выведет на чистую воду, ей-богу, государство очистится от этой мрази, — ответил я.

— А я вот никого еще не вывел на чистую воду, — сказал Уткин.

— Думаешь, это так просто? — усмехнулся Игорь. — Дело в том, что честный человек видит беспорядки, знает о них, не одобряет, но выступить против не может решиться. Разве что дома, перед женой. Он мирится с недостатками. Так что быть просто честным человеком мало, нужно еще быть борцом. Обыватель не будет портить отношения с начальством. Обыватель может добросовестно трудиться, честно жить. Но бороться со злом, которое не ущемляет его личные интересы, он не будет. Он не позволит обидеть себя, но и пальцем не пошевельнет, если обижают другого… Мало у нас борцов, черт побери!

— Я бы похлопал тебе, — сказал я, — да руки заняты…

— А ты борец? — спросил Уткин.

— Я? — переспросил Игорь. — Я, наверное, сотню вскрыл честных, безвинно погибших людей. А вот отъявленному негодяю не вспорол живота даже мертвому…

Мы облюбовали для отдыха хорошее место на берегу озера. Чуть слышно над нами шевелились листья ясеня. В траве, густо разросшейся вокруг, без устали работали кузнечики, и их трескучая музыка была приятна для слуха. Муравьи деловито обследовали наши закуски. Один из них взобрался на бутылку и замер, двигая усиками-антеннами. Должно быть, она показалась ему небоскребом.

— Зачем нам какое-то Бабино? — сказал Игорь. — Давайте здесь жить!

— В этом озере наверняка есть рыба, — поддержал Уткин.

— А лодка? — спросил я. — Какая рыбалка без лодки?

Игорь, прищурив голубые глаза, посмотрел на меня:

— А что там такое в Бабине?

— Озеро Доброе, — сказал я.

— А еще?

— Увидишь, — сказал я.

Пообедав, мы с полчаса полежали на траве, потом пошли купаться. На песчаном откосе разделись догола — поблизости не было ни души — и бросились в прохладную воду. Первым вылез на берег Игорь. Собрал удочку и, нацепив на крючок кузнечика, стал удить. Смешно было видеть его, огромного, широкоплечего, по пояс в воде с тоненькой удочкой в руках и сосредоточенным лицом. Когда мы подошли к нему, то увидели на берегу двух приличных подлещиков.

— Где мой спиннинг? — заволновался Аркадий и бросился к машине.

Мне стоило большого труда уговорить их двинуться дальше. Игорь ни за что не хотел покидать это озеро.

— Поезжайте, — сказал он, не отрываясь от поплавка, — на обратном пути захватите…

Уткин не поймал ничего и поэтому встал на мою сторону. Я ему сказал, что на Добром есть лодки и полно щук.

— Ты там был? — спросил он.

— Это озеро на всю округу славится, — сказал я. — Его и назвали Добрым потому, что никогда рыбаков не обижает…

Игорь наконец вылез на берег. К его пятке присосалась пиявка, а он и не заметил.

На траве шлепали хвостами и раскрывали рты пять подлещиков, каждый с хорошую ладонь.

— Вечером будет уха, — сказал Игорь, с удовольствием обозрев свой первый улов.

— Вот на Добром… — сказал я.

— Поехали, — заторопился Уткин. — Надо на вечерний жор успеть!