Солнце на стене - Козлов Вильям Федорович - Страница 85

Хлопнула дверь парадного, и на улицу выкатился черный комок. Это наш Лимпопо! Лохматый песик с веселым лаем бросился к нам. Я схватил Олю за руку и по тропинке припустил к автобусной остановке.

— Андрей, — сказала запыхавшаяся Оля. — Пойдем к нам… Это уже становится неприлично.

— Не могу я к вам пойти. Я вчера был, и позавчера. И запозавчера тоже.

— Я так больше не могу…

— Я тоже, — сказал я.

— У нас есть комната, моя комната, понимаешь?

Я пытаюсь ей объяснить, что никогда не смогу жить у ее родителей, — уж такой я человек, и ничего тут не поделаешь. Одно дело приходить в гости, другое — жить с ними. Меня это угнетает. Я все задеваю плечами и опрокидываю, у меня отнимается язык, я глупею и вообще чувствую себя несчастным. Я лучше попрошусь в строительную бригаду и буду сам строить этот новый дом, где мне пообещали квартиру. Может быть, его сдадут раньше срока. И пусть Оля не думает, что я плохо отношусь к ее родителям…

Она слушает меня, плачет и улыбается. Лимпопо крутится возле наших ног, встает на задние лапы и заглядывает в лицо. Он тоже меня приглашает… на новую квартиру.

— Когда ты садишься в этот проклятый автобус, который тебя куда-то увозит, я ему показываю кулак, — говорит Оля.

И тут из-за поворота — легок на помине — показывается автобус. Вспыхивают яркие фары и снова гаснут.

— Вот, пожалуйста! — плачущим голосом говорит Оля.

Она совсем по-детски шмыгает носом, и блестящая слеза медленно ползет по щеке и подбородку. У меня на какой-то миг возникает ощущение, будто мы расстаемся навсегда. Вот сейчас я сяду в автобус, за мной закроется дверца — и прощай моя жена!

С металлическим скрежетом распахиваются дверцы.

— Действительно, почему мы должны расставаться? — говорю я.

— Не знаю, — говорит она.

Я беру ее за талию и, как маленькую девочку, сажаю в автобус, затем хватаю Лимпопо и сам забираюсь.

В автобусе плавает горячий воздух — обогреватели работают на всю мощность. Оля удивленно смотрит на меня. Лимпопо — я его запихал под пальто — высунул свою смешную морду и тоже таращит маленькие черные глаза.

— Почему ты не спросишь, куда мы едем? — говорю я.

— Мне все равно, — отвечает она.

Пышный синий с голубым шарф закрывает ее голову и подбородок, у самых губ — каштановый завиток волос. Мне хочется его отодвинуть к уху, но я не решаюсь. Так тоже красиво. Я осторожно беру в ладони ее теплую руку и смотрю в глаза. Мне все еще не верится, что она моя жена. И что мы сидим в автобусе, который не спеша катит по освещенным улицам. Мне не верится, что сейчас мы придем в общежитие, и я сниму с нее пальто и этот пышный шарф и скажу Феде Золотухину, чтобы он убирался ко всем чертям…

Нет, так не скажу, а вежливо попрошу Федю пойти к ребятам переночевать. А если он спит, я на руках отнесу его в соседнюю комнату. Там наверняка найдется свободная койка — ведь многие работают в ночную смену…

— Гражданин, возьмите билеты…

Суровая кондукторша выжидающе смотрит на меня. Я беру два билета, но тут пригревшийся на моей груди Лимпопо высовывает лохматую голову и тявкает на кондукторшу. Лимпопо — вежливый, музыкальный пес, и ему не понравился простуженный голос хозяйки автобуса.

— Собака? — спрашивает кондукторша. — Собак в автобусе не разрешается провозить.

— Это Лимпопо, — говорю я.

— Обезьяна, значит, — на полном серьезе говорит кондукторша и невозмутимо, словно матрос по качающейся палубе, идет на переднюю площадку.

А мы, с трудом сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, прячем вдруг рассвирепевшего Лимпопо под пальто. Пассажиры, слышавшие наш разговор с кондуктором, стали с любопытством оглядываться: кому не интересно поглядеть на живую обезьянку?

На следующей остановке мы выскакиваем из автобуса. Лимпопо, очевидно, решил, что мы хохочем над ним, и, обидевшись, разлаялся на весь автобус…

Это не наша остановка. Нам идти еще с километр. Параллельно шоссе тянутся железнодорожные пути. Пахнет паровозным дымом и свежевыпеченным хлебом. Тут же недалеко хлебозавод. Лимпопо черным мячом катится вперед по скользкому тротуару. Снег за придорожной канавой совсем почернел. Между двумя рядами деревьев, как в сказке, появляется луна. Покрытое наледью шоссе вдруг превратилось в реку и засияло во всю свою длину, а деревья стали серебристо-голубыми. Хотелось разбежаться и прокатиться по этому длинному катку. Глубокие синие тени окружили дома, и лишь желтые квадраты окон заставили расступиться лунную синеву.

Наши шаги гулко дробят тишину.

На улице больше никого не видно. Оля поскользнулась, и я взял ее под руку. Где-то у линии залаял на кошку Лимпопо. Он не заблудится, мы здесь иногда гуляли с ним вдвоем ночью.

А вот и мое освещенное окно. Оля останавливается у толстой липы и с улыбкой смотрит на меня.

— Под этим деревом я несколько раз стояла и смотрела на твое окно, — говорит она. — Видишь, какая серая кора с глубокими трещинами? Если бы у меня был ножик, я вырезала бы твое имя… Вот здесь поздней осенью сидела мохнатая ночная бабочка с красным ромбом на том месте, где туловище соединяется с головой. Я дотронулась до нее пальцем, и бабочка — она была похожа на маленького демона — зашевелила крыльями и поползла вверх…

— А ты знаешь, что я в это время делал?

— Ты как-то вышел из дома, остановился на тротуаре, достал сигареты… Чиркнула спичка, и я увидела твою черную бровь, прищуренный глаз. Грустный-грустный такой глаз… Ты прошуршал в плаще совсем близко. Я еле успела спрятаться за это дерево…

— Где же моя интуиция!

— Ты зашел в будку вместе со своей интуицией, опустил монету и набрал чей-то номер…

— Я был влюблен в одну девушку, — говорю я. — Хочешь расскажу, что было дальше? Я сел в автобус, вышел у одного большого дома, спрятался под деревом и стал глазеть на ее окна… Это была бессердечная девушка — она даже ни разу не подошла к окну!

— Я в это время шла под дождем и думала о тебе… — улыбается она.

Из обледенелой придорожной канавы выскакивает Лимпопо. Маленькие глаза его в ночи кажутся большими и светятся. Наш лохматый приятель принимается прыгать и громко лаять.

1964 — 1967 гг.